Гротеск

Твое признание обрадовало и в то же время удивило меня. По правде сказать, в школе мое сердце целиком захватила Юрико Хирата. Таких красавиц я никогда не встречал, даже просто смотреть на нее была большая радость. Это лишало силы тот «якорь», который я имел в виду, когда говорил о необходимости быть лучше других. Точнее, делало его совершенно бессмысленным. Потому-то люди и отрицают так горячо природную красоту и стараются покрепче ухватиться за этот «якорь». Естественно, Юрико Хирату ненавидели за сам факт ее существования и хотели во что бы то ни стало выжить из школы.

Унижая красоту, они не могут освободиться от «якоря» и, утопив его глубоко на дне, становятся игрушкой бурных волн. Только и всего.

Наверное, я излишне многословен. Но разве я не прав? Не знаю. Дни тихо идут чередой здесь, в Оивакэ. Я сижу и вспоминаю прошлое: поступи я тогда вот так, этот человек был бы жив; если бы только я сказал то-то и то-то, он действовал бы иначе. И стыд переполняет меня.

Мицуру! Я отличаю плохое от хорошего в том, что вы с мужем совершили.

Вашим поступкам нет прощения. Я считаю, что ваша вера здесь ни при чем. Это другой вопрос. Вера сама по себе — это не хорошо и не плохо. Но как вы додумались до того, что можно совершать убийства?! Вот в чем я хочу разобраться. Ты блестяще училась и в своем деле была ничуть не хуже Хираты. Однако с тобой что-то произошло. Куда только здравый смысл подевался? А Хирата? Неужели она считала, что нет другого способа выжить в этом мире, кроме как стать проституткой, продавать себя первому встречному? Что же это такое?! Проще всего сказать — неудача воспитательно-образовательного процесса. Но, как я уже говорил, у меня чувство бессилия и вины за то, что я, учитель, не смог ничего сделать в душной атмосфере, царившей в популяции нашей школы.

Я писал, что хотел бы поклониться родственникам Кадзуэ Сато и попросить у них прощения. И еще встретиться с сестрой Хираты и извиниться за ужасные последствия, к которым привел мой своевольный каприз. Но людей не вернешь.

Драгоценные жизни оборвались. Как же это жестоко!

Мне остается только наблюдать за своим жуком и прозябать в этой холодной горной глуши. Ничего другого мне и не надо. Но как жить вам с ощущением утраты — тебе, сестре Хираты, родственникам Сато? Мне никогда не избавиться от этих мыслей.

Вот такое получилось письмо — сбивчивое, длинное. Первое, что я отправил после твоего освобождения. Прости меня. Когда оправишься, придешь в себя, приезжай в Оивакэ.