Гротеск

Из-за лившегося из прихожей света я не смогла разглядеть их лиц, но поняла, что отец крепко под градусом. Он собирался устроить мне выволочку, но мать его остановила.

— Она же хотела ее заморозить.

— Да ладно. Обошлось, и слава богу.

— Нет, я хочу знать, зачем она это сделала.

— Она завидует сестре. У нее из-за этого комплекс неполноценности.

Я слышала, как мать полушепотом увещевает отца, кляла жизнь за то, что меня угораздило родиться в такой семье, и заливалась слезами.

Вы спросите, почему я это проглотила, почему ничего не сказала матери? Не знаю, просто нечего было сказать.

Я не понимала, что со мной творится. Быть может, не хотелось признаваться, что я уже давно ненавижу Юрико. Ведь в меня так долго вдалбливали: раз она младшая — значит, я должна ее любить.

После случая в горячем источнике и той вечеринки я словно разом избавилась от давившего на меня чувства долга. Как будто ничего другого не оставалось, только высказаться, показать, что терпение мое лопнуло, что мне очень паршиво.

Без этого, наверное, я не смогла бы жить дальше. Скажете, я ошибаюсь? Все может быть. И не надо думать, будто никто не в состоянии понять того, что я испытала.

На следующее утро, когда я проснулась, Юрико нигде не было. Мать с недовольной физиономией хлопотала внизу — заливала в обогреватель керосин. Сидевший за столом отец, увидев меня, поднялся.

— Ты сказала Юрико: «Чтоб ты сдохла»? — спросил он, дыша на меня кофе.

Я не ответила, и отец вдруг влепил мне пощечину своей тяжелой пятерней.

От звонкого удара запылали уши, боль пронзила щеку. Я закрыла лицо руками — он запросто мог врезать еще. Мне от него доставалось, даже когда я была еще совсем маленькой. Сначала телесное наказание, потом — взрыв эмоций. Поэтому я всегда старалась быть наготове.

— Ведь ты виновата! Признавайся!

У отца было довольно примитивное представление о вине. Ругая меня, Юрико или мать, он всегда требовал, чтобы мы признались, что виноваты.

В детском саду меня научили говорить «извините», когда сделаешь что-то плохое. Тогда в ответ тебе скажут: «Ничего». Но у нас дома это не работало. Таких слов в нашей семье не водилось, из всего раздувалась целая история. Юрико — неизвестно кто, а я должна в чем-то признаваться? С какой стати? Наверное, отец увидел в моем лице вызов и снова со всей силы хлестнул меня по лицу. Я упала на пол, перед глазами промелькнул застывший профиль матери.