Гротеск

Жульничество с бонсаем он вроде бросил и вдруг начал покупать себе вещи, одну за другой. Откуда у него деньги?

Прервав молчание, я спросила:

— Дед, у тебя что — новый костюм?"

"— Да вот купил… на станции, в универмаге «Накая», — ответил он, поглаживая ткань. — Великоват немного, зато я в нем — как плейбой. Ты же знаешь, я люблю пофорсить. И еще галстук посоветовали. Сказали, к такому костюму серебристый подходит. Погляди-ка — материал с рисунком вроде змеиной чешуи. И на свету переливается. А за ботинками я ходил в «Китамура», тоже на станции, на той стороне.

Дед с сожалением посмотрел на манжеты. Они действительно торчали наружу почти до кончиков пальцев, чересчур красивых для мужчины. Показав на коробку с едой, я осведомилась:

— А угорь откуда? Кто-то подарил?

— Угорь? Налегай.

— Я спросила, кто тебе подарил.

— Что значит — кто? Сам купил. Оставалась кое-какая мелочь, — сердито ответил дед. Он наконец почувствовал, что я на него злюсь, но обострять не стал — знал: только хуже будет.

— В бар ходил, к матери Мицуру?

— Ходил. А что — нельзя?

— И вчера тоже. У тебя денег много?

Дед отворил скрипучую дверь на балкон, чтобы посмотреть на свой карликовый сад, который он забыл занести в квартиру, но заниматься им не стал, а рассеянно подставил лицо осеннему вечернему ветру.

— Дед, ты что, бонсай продал?

Не отвечая, он поднял большой горшок с черной сосной, ласково потерся щекой об острые иголки.

— Продавать завтра потащишь?

— Эту? Ни за что! Я лучше умру. Ну, может, за тридцать миллионов «Саду долголетия» и уступил бы.

В памяти всплыло лицо старичка инспектора из «Сада долголетия». «А может, мне этим заняться? Мне-то побольше дадут», — мелькнуло в голове, хотя, конечно, дед назвал несусветную цену. Но дашь ему волю — все его деревья уплывут одно за другим, он все спустит через «Сад долголетия» и «Блю ривер». И мы окажемся на мели. Занервничаешь тут.

— Мать Мицуру видел?

— Видел.

— И о чем вы с ней говорили?

— У нее там дел миллион.