Гротеск

Я отдаюсь ему с удовольствием, исполняю все его желания, не стесняясь ничего. С извращенцами мне даже больше нравится. С ними я оттягиваюсь на полную катушку, могу почувствовать, на что способна.

В этом мое преимущество, мое достоинство, но в то же время — очень большой изъян. Я — как вагина, не могу никому отказать. Я перестану быть собой, если откажу.

Интересно, надолго меня еще хватит? Ведь конец настанет — рано или поздно. Сколько можно надрывать душу и тело? Я много раз пыталась представить, каким будет этот конец.

Придя в один прекрасный день к такому выводу, я решила завести эту тетрадку. Это не дневник, не мемуары, а так, мысли про себя. Я ничего не присочинила. Да я и не умею сочинять. Мне это не по зубам. Не знаю, прочтет ли кто-нибудь мою писанину. Пусть она всегда лежит у меня на столе.

Джонсон навещает меня четыре-пять раз в месяц. Он единственный, с кого я не беру денег. И только с ним у меня такая долгая связь. Люблю ли я его? И да, и нет. Не знаю. Но одно можно сказать точно: Джонсон как-то поддерживает меня. Неужели это такой комплекс — чтобы рядом обязательно была фигура отца? Вполне возможно. Джонсон не может меня разлюбить — получается, что он мне вроде отца. Хотя настоящему отцу я была до лампочки.

Помню, как я сообщила отцу, что возвращаюсь в Японию. Поздно вечером, примерно через неделю после смерти матери. Из кухни доносилось монотонное кап-кап-кап… Подтекал кран. Когда он прохудился? Сразу после того, как матери не стало? Или кран уже давно не в порядке, просто она крепко его закручивала и никто не замечал? Так или иначе, из крана теперь сочилась вода. Мне стало не по себе — как будто мать хочет нам сказать: «Я здесь».

— Ты уезжаешь из-за меня? — спросил отец, отводя глаза.

Наверняка чувствовал себя неловко, приведя в дом турчанку (у нее почему-то было немецкое имя — Урсула). Но в то же время он злился на меня за то, что я наговорила о нем полицейским.