Грешник. Моя навеки

А у Танюши рот в крови. В честности Сашки я даже не сомневалась. Они дружат сильно. Дочь постоянно дома о нем говорит, как защищает твой сын ее. Поддерживает, если что. Взяла ребенка — и прямиком сюда. Только я не поняла, зачем это заведующей нужно, — нахмурившись, заглядывает в мои глаза. Я же поворачиваюсь к сыну.

Защитник мой маленький. Тихо перешептываются с Танюшей. Он улыбается, что-то ей рассказывает. А девчонка кивает на каждое его слово.

— Я тоже не знаю, — тяжело вздыхаю, чувствую боль внизу живота. — Но на камерах наблюдения ничего не нашли.

Все удалили. Не понимаю, — качаю головой.

Действительно не понимаю, кому что нужно было от детей. В голове абсолютный хаос.

— Вы оставите там Сашку?

— Нет, — отвечаю категорично, уверенная в своих словах. — Я больше его туда не отправлю. Кто-то на него руку поднял. Даже на щеке небольшая ранка есть. И на затылке шишка. Он тоже упал, Майя. Какая-то женщина больная толкнула Сашку, — замолкаю, чувствуя, как снова закипаю. Становится тяжело дышать.

Тяну воротник кофточки вниз, но не проходит. Будто сердце в груди сжимается.

— С тобой все хорошо?

— Да, не волнуйся.

Выходим мы из больницы буквально через час. Я снова рассматриваю лицо сына и понимаю, что та самая ненормальная ударила его тыльной стороной ладони. И, видимо, на ней было кольцо с небольшим камушком, который царапнул щеку сына.

Домой едем в абсолютной тишине. Малыш то и дело смотрит на меня и поджимает губы. Я понимаю, в чем дело. Он совсем не любит, когда из-за него его родителям что-то говорят.

Когда на него жалуются. Бывало даже, Рамиль ругался на меня, если я вдруг сильно баловала сына. На что Сашка злился. Обнимал меня и целовал, просил прощения. Не спал ночами. А потом некоторое время отказывался от всего, что я ему предлагала или покупала. Игрушки, сладости или прочее. Что бы там ни было.

— Я люблю тебя, ты же знаешь? — целую родного в макушку, взъерошивая его волосы. — Горжусь тобой, зайчик. Ты у меня самый и самый лучший.

— Мам, прости.

Глаза малыша начинают блестеть.

Вот-вот он расплачется, что делает крайне редко. Прижимаю его к себе, глажу по спине, пока Рамиль с кем-то разговаривает по телефону. Сжав теплую ладошку, тяну за собой в сторону дома.

— Ты почему прощения просишь? За то, что правду там сказал? — спрашиваю уже внутри. Специально притворяюсь, будто злюсь. — Обычно извиняются, когда совершают ошибку.

— Я извиняюсь, потому что они наорали на вас. Тем более на тебя. Прости, мам. Я виноват.