Грань

Бородулин отодвинул пустую чашку, сморщился, перемогая тяжелый дух во рту, и вздрогнул от внезапного шороха за спиной. Настороженно оглянулся.

Придерживаясь высохшими руками за стенку, к нему подвигалась жена. Голова у нее вздрагивала, и седые космы шевелились на белой рубахе. Морщинистое лицо застыло, как на иконе, лишь линялые узкие губы что-то шептали. Чем ближе она подвигалась, тем слышнее становились слова:

– Люди… люди… Смотрите на него… Он убил… он…

– Ты чего буровишь? А ну давай на место!

Но она не испугалась.

– Люди… Смотрите…

Шепот выскальзывал за стены дома, набирал силу и катился по деревне, с грохотом ударяясь в крыши. Если люди услышат… Бородулин вскочил с табуретки, перехватил легкое, исхудалое тело – все, что осталось от Насти, – утащил жену в темную комнатушку, бросил на кровать.

– Молчи, стерва! Убью!

Но она этих слов уже не слышала. Впала в забытье. Лишь трепыхались тонкие ноздри заострившегося носа, показывая, что в теле теплится жизнь.

И все-таки Настя вырвалась из-под бородулинской власти. Освободившись от страха, в забытьи, задышала ровнее и вдруг улыбнулась блеклыми губами…

Бородулин попятился. «Не страшно. Не страшно, – пытался успокоить он самого себя. – Помрет не сегодня завтра. Не страшно.

"Отвернулся, чтобы не видеть тихой улыбки, вышел на улицу и прислушался. Деревня спала – был самый сладкий час раннего утра. Никто от грохота, прокатившегося по крышам, не проснулся – не такой грохот нужен, чтобы проснуться. Да и не было никакого грохота – поблазнилось. «Не страшно. Не страшно». Присел на крыльцо и долго сидел, глядя на полыхающую зарю и на выползающее из нее солнце. И неожиданно вздрогнул – на него кто-то смотрел, пронизывал взглядом, как пулей, навылет.

С трудом разодрал Степан опухшие, обгорелые веки, повел по сторонам мутными, красными глазами, в которых качался едкий туман. Черная тишина, черное небо над головой, и по черной, плоской земле текла черная поземка из пепла и сажи. Он поднялся.