Грань

Вернулся в ограду, снова увидел собаку возле конуры, ее мертвые, белесые глаза и передернул плечами от мелкого противного озноба. Оглушенно тыкался по разоренной усадьбе и никак не мог сладить со страхом, который давил его изнутри, заставляя вздрагивать всем телом. Собачьи глаза виделись даже тогда, когда отворачивался от конуры. Чудилось, что в них тот же самый страх, что и у него самого, страх перед невидимой силой, не знающей ни пощады, ни здравого смысла, заряженной лишь злобой, которая подминает под себя все: будь то огород, дом, собака и даже, если уж так случится, – человек.

Он поднялся на крыльцо, прошел в избу. Гудрон прилипал к сапогам, и каждый шаг давался с трудом, с сухим треском. Лиза сидела у окна, раскрытого настежь, смотрела на разоренный огород, и ее покатые плечи под домашней кофточкой то поднимались, то опускались. Надо бы подойти, погладить эти плечи, сказать утешительные слова: мол, не так страшно, наведем порядок и с голоду не помрем… Но Степан рта не раскрыл.

Дорожка цеплялась к сапогам и тащилась следом. Скомкал ее, откинул пинком в сторону и присел на диван. Смотрел на низко опущенную голову Лизы, освещенную солнцем, на ее маленькое розовое ухо и снова думал, что надо бы успокоить жену, но не мог выдавить из себя ни слова.

Лиза откачнулась от подоконника, обернулась, и Степан удивился – глаза у нее были сухие. Она плакала без слез. Тряхнула головой, откидывая не прибранные с утра волосы. Они под солнцем огнисто вспыхнули, а когда Лиза отошла от окна, погасли.

Эту разруху в дом он накликал сам, по доброй своей воле. А имел ли он такое право – подставлять под удар Лизу и Ваську? Ведь еще неизвестно, что случится завтра. Если случится – как они останутся без него? Виноват, кругом виноват перед самыми родными людьми.

Над собакой, над ее открытыми, белесыми глазами тяжело кружили навозные мухи. Брезгливо отпугнул их, освободил шею от ошейника. Мертвое тело оказалось тяжелым, и, пока он нес его на зады огорода, оно сильно оттянуло руки. Во второй раз хоронит он собак.