Чужая женщина

Я понял, о чем мне говорил друг. Понял, что именно не станут ворошить. И мне стало мерзко, я стряхивал руки, как будто дотронулся до чего-то омерзительно грязного. Заявления в полицию о домогательствах учениц балетной школы-интерната. Все дела закрыты где-то за недостаточностью улик, где-то в виду психической неуравновешенности девочек, где-то заявление забирали сами родители. Десятки маленьких Зорян, прошедших через неравнодушного доброго дядю-спонсора, занимающегося развитием культуры в городе и насилующего несовершеннолетних балерин.

Сукин сын… так вот оно — твое истинное лицо, спрятанное под маской благодетеля талантливых сироток.

И то, самое странное. Я так и не понял, что это значит. Вначале не понял. Старое дело, по которому проходил Златов, как наводчик. Две копии. В одной его фамилия числится, а во второй нет. Я несколько раз перечитал, потому что это было дело о перестрелке в доме бизнесмена Маркелова в которой погибла его беременная жена. Дело закрыли. Посадили троих типов, которые не имели ни малейшего отношения к тем первым фамилиям.

Дело вел мой бывший начальник Ермолаев Петр Андреевич.

""— Я вдовец, и у меня нет детей. Десять лет назад мою жену расстреляли в упор в этом доме. Она была беременная. Твои тупые коллеги никого не нашли. А я не имел еще столько власти, чтобы найти этого урода самому. Так вот, я считаю, что любить можно только одну женщину, дорогой. Кто любит больше — это моральная проституция. Сердце не шлюха, чтоб перед каждым свое естество открывать"".

Герыч мне нарыл и то дело ее отца, явно сфабрикованное, чтоб усадить его за решетку. Я обхватил голову руками, впиваясь в волосы… твою маааать, как же больно. Как же невыносимо больнооо. Перед глазами жуткие картинки… как он ее все эти годы… кулаки, врезающиеся в тело, и ее слезы. Бесконечные кровавые слезы. И в такие моменты хочется не просто выпить. Хочется глотать яд, чтоб сдохнуть и не корчиться на полу от боли. Не стоять на четвереньках воя, уткнувшись лбом в пол и ломая до мяса уже сломанные недавно под корень ногти.

И голоса, сука. Нет, слышно шипение, срывающееся мычание и шипение. Нееет, нет. Не сейчас. Сейчас я соберу себя из ошметков. Сошью по кускам и буду трезвый. Я эту мразоту хочу убивать, будучи трезвым. Долгие минуты агонии на холодном полу, остывая, замерзая до состояния тупой, режущей где-то под ребрами, но уже управляемой и терпимой болью. Подполз к стулу, поднялся, задыхаясь.