Господин из завтра. Тетралогия

Картина маслом: на полу лежит окровавленный всероссийский самодержец, возле стола — его адъютант с пробитой башкой, в центре кабинета стоит расхристанный цесаревич, вокруг которого ощетинились револьверами Ренненкампф, Васильчиков и Хабалов, и выставили вперед кортик, шашку и бебут Эссен, Шелихов и Махаев соответственно."

"Я лихорадочно соображаю. Если сейчас сюда ворвутся люди — быть беде. Быть большой беде! Эта шестерка рассуждать не станет. Если уж они на царя руку подняли, то остальных… Да они их в мелкую сечку покрошат!

— Быстро! Дверь закрыть! Тела из коридора убрать! Хабалов, Махаев: делайте что хотите, но чтобы четверть часа сюда никто не входил! Хоть дворец поджигайте!

Я подхожу и нагибаюсь к Александру.

— Государь, — негромко произносит Васильчиков, — позвольте нам закончить.

— Все равно не будет проку от сумасшедшего на троне, — добавляет Ренненкампф. — Государь, вы молоды, вы умны, при вас Россия расцветет…

— Царь-батюшка… — Господи, и Шелихов туда же! — Дозволь. Я его легонько, он и не почует даже.

Эссен молчит, но по его лицу видно, что с предыдущими ораторами он согласен на все сто. Э, э, э!

— Николай Оттович, не надо отдавать Егору кортик. Ради бога, подождите. Видите, он приходит в себя…

Александр медленно поднимает голову.

— Это что было? — интересуется он своим утробным басом.

Ну, судя по его реакции, он — это он.

— А это вы, батюшка, меня убить решили, — холодно роняю я. — Черняева вон, убили, за то что за меня заступился, гренадера своего — тоже. Спасибо моим ребятам, что отбили…

Он тупо смотрит вокруг. Вид разгромленного кабинета приводит его в состояние ступора. За дверью шумят голоса, Хабалов рявкает что-то грозное, и голоса стихают. Я не расслышал точно, что он сказал собравшимся за дверями, но готов присягнуть, что в его короткой, но содержательной речи присутствовало слово «стрелять».

Император медленно встает на ноги. Его пошатывает (еще бы: рукоятью револьвера — по башке!). Он тяжело поворачивается ко мне. Мои парни теснее смыкаются вокруг меня. Ну, что скажете, Ваше Величество?

— Колька, — голос срывается и дрожит. Мамочка, да у него слезы! — Колька. Ты прости меня, дурака пьяного. Господом Богом клянусь: ничего не помню. Как отрезало…

У него трясутся губы.