Горсть патронов и немного везения

Мысленно повторив вместо «Отче наш» статью 136 «Нарушение неприкосновенности жилища граждан», я приступил к делу.

Увы, мне не придется хвастать перед внуками, что взлом старушкиного замка был сродни подвигу Геракла; мне не понадобились аппаратура оптического считывания для подбора отмычки, светящиеся порошки для определения конфигурации ключа, да и замок не изобиловал вариантами секретности: пришлось всего лишь отодвинуть защелку, и я оказался в пропахшей нафталином, несмотря на прохладную сырость, однокомнатной квартирке.

Не могу сказать, что там было слишком холодно, но все же я предпочел поберечься и надел тонкие хлопчатобумажные перчатки.

Засов на внутренней стороне двери имелся, и если бы Балашова им воспользовалась, мне не суждено было бы преступить закон. Надежно запершись, я начал осмотр помещения.

Прямо напротив входной двери через прихожую размещалась кухня. Два шкафчика с сушилками для посуды, раковина, стол, две табуретки, пластмассовый абажур — все свидетельствовало о том, что Балашова была аккуратисткой: ни следов пыли, ни капли пролитого борща на газовой плите, ни складочки на отутюженных крахмальных занавесочках с изображением гжельского сервиза на чистом окошке.

В кухню я заходить не стал, осмотрел ее из дверного проема и пришел к выводу, что накануне исчезновения (или отъезда) хозяйка гостей не принимала: в сушилке над раковиной была одна чашка, одно блюдце, одна тарелка, вилка и ложка.

Несколько пар обуви под вешалкой в прихожей не отличались новизной; черный в красных розах платок, кремовое демисезонное пальто, цветастый зонтик «Три слона», обувной рожок на гвоздике, зеркало, потертая ковровая дорожка во всю длину прихожей — вот и все, что поддавалось визуальному обозрению; можно было открыть тумбу под зеркалом, но я не увидел в этом необходимости.

Дверь в совмещенный санузел открывалась наружу. Отгороженная пластиковой занавеской ванна сияла чистотой, здесь пахло хорошим розовым мылом, и даже газовая колонка 1975 года выпуска, что следовало из прикрепленной к ней таблички, казалась новой.

Одна зубная щетка, одна мочалка на крючке, одно полотенце…

Я толкнул дверь в комнату.

В кресле у журнального столика с телефоном сидела крашеная блондинка лет пятидесяти и смотрела на меня.

Полное лицо ее выражало испуг, и тем не менее она не кричала и не звала на помощь — должно быть, потеряла дар речи.