Будешь моей, детка

— Я не голодная.

— Да ладно, — не верит он. — Мы же только завтракали. О, добрый вечер, Виктор Дмитриевич. Да, летом вернулся, сейчас учусь, да.

Мужчина с надменным лицом, тот самый Виктор Дмитриевич, косится в мою сторону, явно чего-то ожидая, но Тимур меня не представляет. И слава богу, я не очень готова вести светские разговоры, когда на меня пялятся с таким неприкрытым любопытством.

Внезапно на маленькую сцену в конце зала, оформленную цветочными арками, выходят три девушки со скрипками и начинают играть какую-то красивую мелодию.

— О, пора идти есть, — радостно говорит Тимур.

— А мы не должны их послушать?

— Не, обычно музыка специально играет во время ужина. Потом уже будут всякие речи и аукцион. Пойдем поищем, куда нас посадили.

— Пойдем, — обреченно соглашаюсь я.

Я чувствую себя неуютно. Кажусь себе слишком скованной, слишком ничтожной, особенно по сравнению с Тимуром, который тут словно рыба в воде. Он так свободно перемещается по залу, так непринужденно держится, так легко отвечает на сыплющиеся со всех сторон приветствия и дежурные фразы, словно родился для всего этого.

«А ведь так и есть, — вдруг понимаю я. — Он родился, чтобы продолжить дело своего отца. Господи, что я рядом с ним делаю? Кто я вообще?»

Настроение падает ниже нуля.

А когда оказывается, что за нашим столиком, кроме нас, сидит Соболевский-старший и еще двое незнакомых мне женщин, я совсем теряюсь и мечтаю только о том, чтобы исчезнуть.

— Садись, сейчас еду принесут, — шепчет мне Тимур на ухо.

А я в панике смотрю на стол.

Ого, тут три вилки! Три ножа! А перед тарелкой еще какая-то вилка. С ума сойти…

Официантка ставит перед нами, улыбаясь, какую-то маленькую тарелочку с непонятным содержимым, а я даже не понимаю, как это есть. Ох, черт… Может, я лучше домой пойду, а?

Беру одну вилку из тех, что лежат возле моей тарелки, и ловлю на себе насмешливый взгляд Соболевского-старшего.

— Милочка, это вилка для рыбы, — величественно роняет женщина, сидящая рядом с ним. — Кажется, вы перепутали.

Я порывисто хватаю другой прибор.

— А это десертная, — встревает с замечанием вторая.

Губы Соболевского-старшего кривятся в усмешке, и он явно собирается тоже что-то добавить, но тут Тимур поднимает голову от тарелки и смотрит на отца.

У него такой злой взгляд, что даже у меня по спине бегут мурашки.