Гордая птичка Воробышек

Подняв глаза, встречаю в зеркале отражение светловолосой девушки внимательным осторожным взглядом, внезапно усомнившись, что способна отыскать в нем нарочно позабытые черты яркой Евгении.

Ты справишься, Женя. Ты справишься. В конце концов, ты дала слово.

Поверхность пудры все так же фарфорово-бархатна. Не тронув грубо тона лица, я прохожусь широкой кистью с легкими крошками вдоль линии носа, лба, скул, подбородка… Отмечаю внутренние уголки глаз мерцающим жемчужным светом теней. Накладываю серые, глубоко-дымчатые пятнышки у внешних уголков век, в тон радужке, и тонкой кистью чуть обозначаю брови.

Я крашу губы и не хочу смотреть на Люкова, тихо вышедшего из комнаты и замершего у стены за моей спиной.

Когда дело доходит до волос, я медленно провожу расческой по лежащим на плечах прядям и зачем-то прошу парня, чувствуя, что под его темным взглядом руки почти не послушны мне:

– Люков, отвернись.

Он не отворачивается, а просто опускает глаза – я это чувствую, но и этого мне достаточно, чтобы вернуть в руки уверенность и заколоть шпильками низко на затылке волнистый пучок волос.

* * *"

"Шелк мягко лежит на ее бедре, стекает по телу тончайшей волной, почти обнажая тайну. Куда больше обещая, чем скрывая. В платье открытая спина. Воробышек поднимает волосы, убирает их на плечо, и теперь я могу пересчитать каждый позвонок на ее тонкой шее.

Помнится, в ночь моего возвращения от Шамана при виде домашнего Воробышек, мне пришла в голову мысль, что за ее руки можно сломать мир. Теперь я точно знаю: за такую женщину, как она, только за право прикоснуться к ее нежной коже в мужской ласке, можно погибнуть самому.