Гордая птичка Воробышек

Я толкаю Бампера в шею, обзываю придурком и желаю хорошей новогодней ночи. Забравшись в машину, настраиваю радио на спокойную волну и выставляю температуру в салоне на приятное телу тепло. Вырулив с заснеженной обочины, сигналю на прощанье другу и беру с птичкой направление к Черехино. И только тогда, когда совершенный монстр под нами - высокий и мощный белоснежный ""ауди"", в две сотни лошадиных сил, послушный моей воле, смиряет силу и ловит заданный темп, а обледенелый асфальт едва слышно шуршит под колесами, я решаюсь спросить заметно приунывшую девчонку, уткнувшуюся немигающим взглядом в широкое ветровое стекло:

- Что случилось, Воробышек? Что не так? Чего напряглась?

- Ничего, - отвечает птичка, но после минутной паузы все же не выдерживает.

Интересная мысль. Не сказать, что оригинальная и мне по душе, но звучит неожиданно. Я на секунду отвожу взгляд от дороги и с удивлением смотрю на девушку.

- С чего ты взяла, птичка?

- Она дорогая, я вижу. Очень! И, по-моему, совсем новая. Даже запаха владельца не чувствуется - сплошной пластик и кожа. А у меня в ногах, кажется, снятый с кресла защитный полиэтиленовый чехол валяется. И потом..."

"- Черт, забыл, - я наклоняюсь и убираю злополучный чехол из-под взлетевших вверх туфелек Воробышек. Сминаю и отбрасываю его куда-то прочь за спину, с трудом заставив себя отвести взгляд от оголившегося женского колена. Возвращаюсь к разговору.

- Я не понимаю, - просто выдыхает она, смущенно одернув юбку. - Зачем? Чем была плоха твоя машина? Думаешь, отцу важно на каком автомобиле ты приедешь?

- Думаю, ему по большому счету на это плевать.

- Тогда зачем? Илья, пожалуйста, - тихо просит девчонка, - скажи, что твой друг не позаимствовал ее у кого-то без спроса. Я ужасно себя чувствую. Как будто самовольно забралась в чужой дом.

- Значит, в моей машине ты чувствовала себя спокойно? В старом разбитом опеле?

- Он вовсе не разбитый, Илья, - спешит возразить Воробышек.

А я и сам не знаю зачем, но вдруг отчаянно нуждаюсь в ответе.

- Ответь, птичка, я хочу знать.

Ее нежной коже очень идет румянец. Она сжимает на коленях руки в кулачки, сминает сумку и вновь упирается взглядом в ветровое стекло, с которого шустрые дворники сметают, бьющую в него пылью, снежную порошу.

- Птичка? - настаиваю я и слышу в ответ тихое и неохотное:

- Да. Ты же знаешь.