Голубая звезда

И эта невозможность сказать Крис, что… А что сказать? Что, черт возьми?

Ей безумно хотелось сказать Крис: «Ты в своих чувствах не одинока, и я понимаю, как трудно дались тебе эти важные слова, признание в том, что ты хочешь невозможного, в том, что у тебя есть мечта, жить с кем-то, кто рядом не потому, что ты можешь что-то ради него сделать, а потому что с ним чувствуешь. Мечта жить с тем, кто хочет всю тебя, потому что в этом смысл его жизни. Потому что без тебя слишком больно. А сегодня ночью я чувствовала себя так, словно и у меня есть право на мечту.

Аллегро не заметила, как укорила шаг, сокращая дистанцию и рефлекторно держась незаметно, на случай, если Крис обернулась бы. В квартале от того места, где они расстались. Крис зашла в небольшой отель. Аллегро, казалось, целую вечность простояла под окнами, в свете фонаря. Она видела, где зажегся свет. При мысли о том, каково было сейчас Крис, находиться одной, у Аллегро сердце сжималось.

Последний раз Аллегро плакала еще ребенком. Но в тот вечер, стоя под фонарем, и, задрав голову, глядя в окна отеля, она позволила слезам вырваться наружу. И вот Аллегро уже ничего не оставалось, как… оказаться рядом с той, чье присутствие придавало всему смысл.

Она вошла в здание и спросила на рецепции, в каком номере остановилась Крис. Мужчина ответил, что уже поздно и придется позвонить мисс ван дер Ягт, чтобы сказать, что ее спрашивают. Когда он потянулся к трубке, Аллегро положи свою ладонь поверх его руки и первый раз взглянула в глаза мужчины, заплаканная, с покрасневшими веками. Она сказала ему, что это семейные дела, и что лучше не тревожить Крис звонком.

Мужчина пристально смотрел на Аллегро несколько долгих секунд, затем выражение его лица смягчилось.

Крис открыла дверь и встала на пороге, руками преградив вход. В комнате за ее спиной было темно, лишь слабый свет проникал в окно. Крис была одета. Ее глаза были красные от слез.

— Что тебе нужно?

У Аллегро жгло глаза, но ей было все равно.

— Впусти меня."

"— Уже пробовала. Ты унизила меня, — на пределе дрожащего голоса слышалась невыносимая боль.