Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

Тогда, не вставая с места, я выхватываю стрелу и прицеливаюсь, но… Бог мой, это странно даже для Финника… Зачем он его целует? От неожиданности я забываю спустить тетиву. Погодите-ка. Не отпуская носа, Одэйр разжимает лежащему челюсти и с силой вдыхает воздух в легкие. Видно, как поднимается и опадает грудь Пита. Затем Финник расстегивает молнию у него на груди, чтобы надавить ладонями прямо над сердцем. Оправившись от первого потрясения, я наконец начинаю понимать, что происходит.

Мама тоже пыталась делать подобное, только очень редко.

Но в мире Финника все по-другому. Думаю, он прекрасно знает, что делает. Движения уверенные и отработанные. В отчаянии склоняюсь вперед и всматриваюсь: получится ли? Наконечник стрелы упирается в землю. Невыносимо долго ползут мучительные минуты.

Бросив оружие, кидаюсь к ожившему.

– Пит? – нежно шепчу я, убирая налипшие белокурые пряди со лба, и трогаю пальцами шею, чтобы вновь ощутить биение пульса.

Его ресницы дрожат и взлетают вверх. Наши взгляды встречаются.

– Осторожнее, – слабо шепчет Пит. – Впереди силовое поле.

Я смеюсь, а по щекам в три ручья бегут слезы.

– Гораздо сильнее, чем в Тренировочном центре, – продолжает он. – Но со мной все в порядке. Так, небольшое сотрясение.

– Ты был мертвым! У тебя сердце остановилось! – выпаливаю я, не подумав, стоит ли заговаривать об этом. И зажимаю рот ладонью, потому что из него вырываются жуткие хлюпающие звуки – так бывает, когда всхлипываешь.

– Ну, сейчас-то оно заработало, – отвечает Пит. – Все нормально, Китнисс.

Я киваю, но звуки не прекращаются.

– Китнисс?

Ну вот, теперь он обо мне волнуется.

– Да ладно, это у нее гормональное, – слышится голос Финника. – Из-за малыша.

Поднимаю глаза. Он сидит и тяжело отдувается после напряженного восхождения и усилий, затраченных на воскрешение Пита.

– Нет, это не… – выдавливаю я из себя, но тут рыдания накатывают с новой силой, будто бы подтверждая только что сказанные слова.

Злобно сверкаю глазами сквозь слезы. Разумеется, глупо сердиться на Одэйра после всего, что он сделал.