《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Спустя секунды мучительного молчания, царь заговорил:

- Кому ты служишь, Михайло? – спросил он, чуть наклонив голову в бок, подпирая лицо рукой.

Голос царя был различим из сотни голосов, что бесновались сейчас в палате под расписными сводами. Этот глубокий, звучный голос, имевший силу и стройность, мог срываться до предела, но сейчас он звучал ровно и величественно.

Князь насилу поднял взгляд и невольно стиснул зубы.

- Я ваш верный слуга, царь-батюшка. – ответил князь с поклоном. – И нет врагов у вас, государь, среди поданных ваших.

Не успел князь договорить, как в него была брошена пёстрая маска, сродни тем, что сейчас заливались пьяным хохотом на пиру, прыгали друг через друга, ползали под столом и под ногами друг у друга.

- Так развесели меня в этот вечер! – с широкой улыбкой, но сквозь зубы произнёс царь. – Гони эти дурные мысли из моей головы! А мыслей дурных и скверных так много нынче на душу мне легли!

Царь положил руку себе на сердце. Князь схватил налету брошенную ему маску и бросил на неё взгляд, полный гнева и презрения.

- Да чтобы я, боярин, стал безумствовать и бесчинствовать!? – Михайло швырнул маску на пол и тотчас же развернулся.

Не успел он сделать и шагу прочь, как вновь столкнулся лицом к лицу с безобразной старухой. Даже в грохочущем шуме веселья князь слышал, как за его спиной государь заливается своим смехом, в котором льётся горячее безумие.

Свежий воздух обдал Михайло – на мгновение в глазах потемнело после удушливого жара на пиру.

...

Солнце ещё не взошло. Ранее морозное утро застыло в трепетном ожидании нового суетного дня, когда князь ступил на крыльцо церкви, но ему не суждено было переступить порог.

Михайло осенил себя крестным знаменем, сзади послышались шаги, приглушённые в снегу. Князь не успел схватиться за кинжал на поясе, как сталь вражеского клинка, припрятанного под плащом, пронзила Михайло под сердцем.

Убийца вытер клинок об одежду князя и спрятал оружие в свой рукав. Никто не видел его лица под чёрным капюшоном, опущенного до самых глаз, а если бы кто из прихожан и видел широкое лицо с неподвижными угрюмыми бровями, то ни за что бы не сознался.