《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

– тихо да неразборчиво молвил Вяземский.

Мгновение - тишина. И тотчас же Иоанн во мгновение вцепился за ворот Вяземского да прибил его локтем к горлу, вдавив великой силою своей в спинку кресла, что то аж со скрипом пошатнулось.

- А с виду столь разумен! – усмехнулся Иоанн, оскалившись в гневливой жестокости. – Как же твой язык поганый повернулся молвить об том мне в лицо?

- Молю, государь! – сквозь стиснутые зубы процедил князь.

Иоанн вцепился за плечо Афанасия, склонившись к его уху.

- Токма из-за поданной грамоты, - тихо произнёс владыка, и мрачный взор его украдкою скользнул по столу, к донесению, - лишь по сему я, как милостивый государь, прощаю тебя.

С теми словами владыка похлопал Вяземского за плечо.

- Пущай, и обоим нам ведомо, что речам твоим нет прощения. – провозгласил Иоанн во всеуслышание, отходя к окну.

Вяземский сглотнул, потирая горло.

- Великой милостью вашей, государь. – с тихой хрипотцой молвил Вяземский, кратко прочистив горло.

- Вон. – твёрдо бросил Иоанн, указывая на дверь.

Вяземский отдал низкий поклон, да спешил удалиться прочь, покуда владыка не разошёлся пуще прежнего в гневе.

Затем Иоанн прогнал и холопов, и, оставшись один, не сводил взгляду с окна. Едва ли чего можно разглядеть было в поздних сумерках. Боле всего различимо было его собственное мутное да дроблённое отражение.

…

Ступая же по коридору, Вяземский люто журил себя за эдакую глупость. Уж в злости он зашёлся до того, что проклинал сам себя, да зарёкся при подобном дурном помысле впредь самолично язык себе отрезать, как заслышал шаги в коридоре, притом совсем рядом.

Притом, не токма шаги – то в меру каждому шевелению раздавался тихий звон, коим отзывалися многие украшения, большим образом – длинные серьги, сверкающие лунным холодом из-под вороных локон.

Афанасий хмуро свёл брови, задолго до приближенья Басманова признав юного опричника, Фёдор же приметил Вяземского пару мгновений погодя.

Замерев на месте, Вяземский всё пребывал в скверном духе после разговору с государём. Юный же Басманов был боле радостен - разодетый в прекрасные шелка, беспечно брёл он, явно не удручённый никакими заботами.

Не говоря ни слова, оба опричника, что так разнились меж собой, они глядели друг на друга. Афанасий смутился пуще прежнего, силясь увязать все многие толки, что поднялись при дворе где-то с началу лета сего года.