《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Молодой опричник же пожал плечами да присвистнул, подзывая резвую Данку свою. Проворная да быстроногая, не боялась она ни огня, ни гульного ликования, что раздалось во дворе усадьбы, едва повесили семью барскую – двух братьев, сына старшего да престарелого родителя. Младших же детей сгрузили со скотом да перетянули грубою бечёвкой, дабы и не было им воли ускользнуть прочь.

…

Болотистые леса едва шумели, как шумит всякое место, где течёт жизнь. Изредка мелкие озёра, напоённые талой водой, поддёргивались от прикосновения тонких лапок водомерок, али лягушка сокрылась от зоркого взора серого аиста.

Мирные леса ещё покоились в ночном сумраке, в то время как в нескольких верстах по каменной брусчатке раздавался лёгкий стук копыт. Улицы Утены, старинного славного града Литовского княжества ныне нерасторопно оживали, готовясь встретить новый день."

"Премногим оживлением преисполнился дом на конце торговый улицы. Нижний этаж точно спал в землю, окна выходили прямо на камни бульвара, поросший от сырости мхом. Жилище было снаружи облицовано грубым камнем.

Изнутри же дом уж озарился светом печей – хозяин велел не жалеть ни дров, ни угля. С раннего утра жилище облагораживалось. На второй этаж уж третий раз поднялась служанка, и с трудом переводя дыхание, доложила господину, что волноваться не о чем.

Верно, та речь не имела никакого смысла, ибо хозяин дома не находил себе места. Он вновь и вновь проверял, готов ли дом его к приходу дорогого гостя, а иной раз, как слышал всадника, бросался к окну сломя голову, да каждый раз отходил, выругавшись на родном наречии, которое в княжестве редко кто знал.

Хозяин дома был неместным, об том быстро разузнали соседи. Знали, что муж сей в бегах, в изгнании на родине своей. Ходили разные толки о чужеземце, да всяко знал он речь латинскую сносно, дабы изъясниться, а паче сего – всё время проводил в трудах учёных, постоянно преумножая знанья свои.

Так же слухи плелись, будто бы сей чужеземец пребывает в отличном свойстве с Андреем Курбским, который уже успел немало прославиться живым и пытливым умом своим.

Вымотанный собственным же волнением, Юрий Горенский рухнул в кресло, устланное подушками. На утомлённом суматохой лице выступил пот.