Гарпия. Одержимая местью (СИ)

— Еще не факт, что крест не совпаденье, как белый конь не значит, что Семён стоит с Фаиной за коварным преступленьем!

— Но кто же мог отважиться убить старушку — она как божий одуванчик, да еще больна? — спросила я.

— Её душили — это факт неоспоримый. Руками иль шнуром — вопрос иной. Ожоги и бинты перчатками ль не послужили, когда под синим змеем обезумел Вислюков?

Я несколько смешалась:

— При чем здесь Вислюков? Хосе Игнасио сказал, что Каллиста Зиновьевна ушла, а Ян Вислюков пришел. Вероятнее всего, Каллисту Зиновьевну задушили во время оказания помощи Вислюкову.

Что бы она делала за поликлиникой, пока Вислюкову раны обрабатывали? Да, и как он больными руками смог бы удушить? Нет, что-то не так. Мне кажется, что Вислюков кричал в кабинете у Хосе Игнасио, когда кто-то набросился на Каллисту Зиновьевну за поликлиникой, — отстаивала я свою точку зрения.

— У Семёна и Фаины — короля и королевы, алиби, как не крути, — хоть конь белый прямым текстом не в их пользу говорит.

— Убийца намерено подложил фигурку, чтобы запутать следствие.

Если бы шахматист совершал убийство, то не выдавал бы себя подобными штучками.

— Что гадать нам на гуще кофейной, разбудил кто дремавшее зло? Пусть гадает Фаина — наш гений, шахматист и любитель кино! — произнесла она, улыбаясь.

Её глаза загорелись, в них блеснул огонек. Лилия отбросила повадки скромницы, и лицо уже не казалось столь невинным. Общее его выражение наталкивало на мысли о сумасшедшей поэтессе. Она допила коньяк, чуть поморщила носик и, не закусывая, сказала, что коньяк настолько хорош, что хочется облизать губы, а не занюхать рукавом, как после дешевой бормотухи местных виноделов.

Тем временем закипел электрический чайник; я сделала нам кофе с коньяком, и разговор плавно перетек в другое русло — Лилия читала наизусть свою поэму о несчастной любви глобуса к шариковой ручке. Стихи были специфические — длинные монологи глобуса, написанные в стиле рондо с систематическим повторением первых двух слов: «Прости, прощай».

У меня мурашки побежали от её стихов, я и про кофе забыла, а в Лилию будто дух вселился — её бледная кожа покрылась каплями липкого пота; к ней приклеились потемневшие пряди; лицо перекосилось, а губы заметно распухали и приобретали фиолетовый оттенок; глаза расширились, и в черных значках застыла растерянность. Я вскочила с места, ничего не понимая.

Лилия пошевелила изуродованными губами:

— Мне диктует душа слов порядок незвучный.