Фулл сайз. Только не в меня

 – Ну и рожа у тебя, Шарапов. Неужели толстуха оказалась такой дикой кошкой? Быстро ты сдулся. Я уж думал – просрал Гогена.

– Я спокоен, Боб, – моя ухмылка выходит кровожадной, и судя по тому, как дергается щека друга, ему она не нравится. И сейчас у меня есть желание дать в рыло этому нарциссу, с синдромом величия, просто за то, что он оскорбил «булку». И что вообще свел меня с чертовой Верой – женщиной без прошлого. Но по сути, мне не за что злиться на Борьку. Я виноват сам. Сам подписался под дурацким игрищем. Теперь собираю камни.

Огромные неподъемные валуны, которые еще мне аукнутся.

– А зря. Ты пей коньячеллу. Двадцатипятилетний наполеон, это тебе не кот начхал. Ты знал, кстати, что это не название? Наполеонами называют коньяк выдержки более семи лет.

– Я это знал, – кривлюсь, как от зубной боли. Элитный коньяк не лезет в глотку. Я сбежал из дома, надеясь оттянуть момент разговора с дочерью и теперь жалею. Лучше было сразу перерубить гордиев узел, еще один в копилке моей родительской несостоятельности.

Рано или поздно моя дочь меня возненавидит. – Ты позвал меня зачем? Рассказать о специфике французского самогоноварения? Или насладиться триумфом?

– Федька пропал, – задумчиво вертит в толстых пальцах бокал Борька. – И еще. Тобой как-то очень настойчиво интересовался Боровцев. При чем, приехал сам ко мне. САМ. Это странно не считаешь?

– И что же хотел этот старый пес? – нет, мне не страшно, скорее любопытно. Но во взгляде Борьки я читаю глубоко спрятанную панику. Прекрасно, только этого не хватало.

– Не знаю. Но ты поосторожнее, – улыбка друга натужная. Наполеон пахнет клопами. А у меня жутко болит голова и рассеченная бровь. И чувствую, что скоро я обзаведусь еще и геморроем. – Про Федьку он тоже спрашивал очень настойчиво. И где сейчас наш доктор? Как-то все очень совпало неприятно. И дочерью твоей интересовался. Вскользь, правда, мол, дочка есть у Ярцева, туда-сюда… Странно, не считаешь? Он щупает тебя. Ищет слабые места.

– Не нагнетай, Боб, и так тошно. Маришка меня не простит в этот раз.

И чихать я хотел на Боровцева и его визиты, – допиваю залпом благородный напиток и поднимаюсь с трона. В кабинете Борьки все такое: пафосное, до уродства «бохатое» и абсолютно безвкусное, даже стулья. – На созвоне. Пришлешь грума в пятницу, я предупрежу моего конюха. Федька объявится, дай мне знать. Привет Старому псу. Передай, что если он хочет со мной встретиться – в любое время.

– Придурок, – бухтит мне в спину Борька, но я даже не оглядываюсь.