Фулл сайз. Только не в меня

Одежда, которую принесла для нее Софья, удобная, но совсем не такая, к которой привыкла выросшая в роскоши девочка.

Я доношу ее до мини-машинки Сони, удивляясь, что внутри этого наперстка нам с лихвой хватает места. Снежная пыль висящая в воздухе противной липкой кисеей облепляет «Букашку». Софья уверенно вертит руль, и я слегка успокаиваюсь, когда мы наконец выезжаем со двора. Больше ничего не будет угрожать этой странной женщине, которая нас с Маришкой приютила и привела в подобие нормы.

Моя доченька сидит на коленях и смотрит в заднее стекло машины.

Ее близость успокаивает. Я даже прикрываю глаза, потому что скоро расслабиться не получится. Еще не знаю, как Маришка перенесет довольно-таки долгую поездку в автобусе. Да и меня с утра начало страшно тошнить. Но это мне даже нравится. Кладу руку на пока еще плоский живот. В последнее время это стало ритуалом. Там растет продолжение мужчины, который все-таки стал для меня целым миром.

– Там, – голос Маришки звенит. У меня сводит судорогой горло, от радости, от неожиданности.

Это первое слово, которое произнесла она с того страшного дня. – Вера, папа.

Нечем дышать. Горло стягивает колючая удавка слез. У меня так и не хватило смелости рассказать малышке, что человека, которого она считает отцом, больше нет. Что мы остались с ней одни в целом свете. И что я ее настоящая мать.

Софья смотрит в зеркало заднего вида напряженно. Мне страшно оглядываться. Заставляю себя и вижу машину, которую узнаю сразу. Это мой седан, подаренный мне дедом.

Когда я уходила, бросила его в гараже особняка Боровцева. Нас выследили. Но как? Значит все-таки дед приложил руку. Но за что? Зачем?

– Увези нас отсюда, – хриплю. Борясь с подскочившей к горлу тошнотой.

– Нет, там папа, – моя малышка смотрит так серьезно. И хмурится как ее отец. Даже губу так же упрямо выпячивает. – Вера, он приехал за нами. Я видела.

Боль пульсирует в груди, похожая на черную дыру, в которой растворяются без остатка все чувства. Я наверное только сейчас осознаю, что Ярцева нет больше и не будет никогда.

Глаза слепнут от огненных слез. Как там в репортаже сказали. Останки тела мужчины, не поддающиеся экспертизе? Боль, боль, боль.

– Я его очень люблю, детка, – выдыхаю в растрепанные волосики дочери. – И всегда буду любить, до конца жизни. Но его нет. Там не может быть твоего папы.

– Может. И вы оба влюбились, – шепчет Маришка, глупенькая девочка, которая еще не осознает потери. Но, то что она начала говорить меня безмерно радует.