Загадка для благородной девицы

– Полно вам, Андрей Федорович, девиц стращать… – в этот момент даже я вздрогнула, поскольку из дверей раздался голос Лизаветы Тихоновны. Никто не слышал, как она появилась.

Эйвазова во всеобщей тишине прошла по веранде, приблизилась к Андрею с незажженной папиросой в пальцах, и тот поспешно чиркнул для нее спичкой.

– Выдумали ведьм каких-то… – Она обернулась, скользнув по моему лицу взглядом, от которого мне стало не по себе. А после сказала равнодушно: – Глупости все это, не бойся, Наташа.

– А я и не боюсь! – бойко, тщательно скрывая страх, отозвалась Натали.

Эйвазова на это открыто усмехнулась.

Лизавета снова прошла меж всеми и встала, обернувшись в сторону ночного парка. Лунный свет падал на ее точеный профиль, волосы и открытую прической шею. Как-то я не замечала прежде, что Эйвазова, кроме прочих достоинств, очень красивая женщина. По-настоящему красивая. Было бы даже странно, если б она до сих пор хранила верность своему мужу, больше годящемуся ей в отцы. Отчего я не задумывалась об этом раньше? Выпуская дым, она отставляла руку с папиросой столь небрежным и одновременно изящным движением, что у меня даже мелькнула глупая мысль выучиться курить, чтобы иметь причину держать руку так же.

Я перевела взгляд, чтобы убедиться, что Ильицкий ловит каждый ее поворот головы, и даже вздрогнула от неожиданности.

А потом Ильицкий заговорил, отвлекая всех, с любопытством рассматривающих сейчас Эйвазову:

– Андрюша, а мне вот еще что любопытно: не было ли у ведьмы Самариной детей? Наследников, стало быть.

Признаться, этот вопрос интересовал и меня.

– Я вот почему интересуюсь, Андрюша, – продолжил Ильицкий, – здесь, в усадьбе, цыган один ошивается, Гришка.

– Это исключено, Женя, – поморщился Андрей. – Сын у Самариной действительно был, да только с детства болезненным очень рос и сам умер вскорости после матери. Я это точно знаю, потому как мой отец его лечил, а после давал деньги на похороны ребенка.

– Да? – скептически изогнул бровь Ильицкий. – А вот цыган однажды показывал мне перстень золотой, который ему якобы от маменьки достался.