Загадка для благородной девицы

Платон Алексеевич говорил сухо и по-французски. Он всегда разговаривал со мною наедине только по-французски. Сейчас он задержал мою руку в своей куда дольше, чем было нужно, и неотрывно смотрел мне в глаза, словно этой вуали не существовало. И хотя по взгляду его, как всегда, невозможно было понять, о чем он думает, мне казалось, что мои мысли он читает словно открытую книгу. Потом он чуть сжал мою руку и погладил пальцы, добавив несколько мягче:

– Здравствуй, Лиди. Я беспокоился, зря ты уехала из Петербурга так внезапно.

Лучше бы он не говорил со мной так мягко. Зачем? Как он может после того, что сделал с моими родителями, после того, как оставил меня сиротой, так говорить со мной? Быть ласковым и жалеть меня! И еще горше мне было оттого, что кроме этого человека никто в целом мире не станет меня ни жалеть, ни защищать.

Я знала, что должна ненавидеть этого человека, но – не могла…

– Я не ждала, что вы приедете так скоро, – заговорила я несколько резко, потому что голос задрожал – то ли от волнения, то ли от жалости к самой себе.

– Лукавишь, девочка, – он прищурился, кажется, что-то в моих словах его развеселило, – ты отлично знала, что я приеду – иначе бы не писала.

Он действительно знал меня слишком хорошо, будто наперед догадывался обо всем, что я скажу или сделаю. Вот и сейчас, едва я успела понять, что ужасно скучала по этому человеку, он торопливо поднялся в коляску и сжал мою руку еще крепче:

– Ну-ну, малышка, все будет хорошо – сейчас приедем в гостиницу, и ты мне расскажешь все по порядку и не спеша…

Мне, как всегда, не пришло в голову возражать ему.

Платон Алексеевич первым делом опустил портьеры в гостиной, где мы находились, обошел все комнаты, заглянул за каждую дверь и даже в шкафы – меня это не удивляло, я невозмутимо снимала шляпку.

– Теперь я точно вижу, что писала ты мне не просто так, – сказал он, увидев мое лицо без вуали, – что случилось? Ты… похудела очень.