Фортуна благоволит грешным

После того как они несколько минут пролежали на полу, Шарлотта захотела доставить ему удовольствие, но Бенедикт отказался – героически, как он сам решил. Он тогда сказал:

– Слишком рискованно. Нас могут услышать. Я никак не смогу вести себя тихо, когда вы за меня возьметесь.

– О, вы неправильно меня поняли, – проговорила она, чуть смутившись. – Я буду делать это языком и губами.

– О, жестокая искусительница… – пробормотал Бенедикт. – И все же я думаю, что лучше не надо. Пока не надо.

Возможно, он, отказавшись, просто проявил глупое упрямство, но ему хотелось, чтобы Шарлотта получила удовольствие безо всяких обязательств с ее стороны.

Вероятно, за десять лет такое с ней случалось не часто, если вообще случалось. И казалось, что она его поняла. Поцеловав его в щеку, Шарлотта сказала:"

"– Бенедикт Фрост, вы сама доброта. Значит, в другой раз, хорошо?

– Если «другой раз» действительно будет… Тогда я должен считать себя самым удачливым из смертных, – ответил Бенедикт с улыбкой.

Перед уходом она снова поцеловала его, и Бенедикт, оставшись один, несколькими быстрыми движениями удовлетворил себя рукой, сбросив, наконец, напряжение. С той самой минуты, как Шарлотта поцеловала его и втолкнула в спальню, каждая его мысль была окрашена похотью. И теперь, вздохнув с облегчением, он снял сапоги и вымыл руки. И вот он снова сидел перед своим сундуком… Потертый сундук с плоской крышкой был изготовлен из камфарного дерева – от сундука до сих пор исходил слабый аромат.

Но маленький висячий замок уже давно заржавел, так что ключ поворачивался в нем с трудом. Бенедикт уже привык открывать сундук своим стилетом, но сейчас у него не было такой возможности. К счастью, он по-прежнему хранил ключ, который и вставил в замок. От морской соли металл стал хрупким и плохо поддавался, но в конце концов замок удалось открыть.

В искусно сделанных ящиках и отделениях этого сундука хранились все его пожитки – весьма жалкие: бриджи, чулки, льняные рубашки, запасной жилет, шляпа… Деньги же, вырученные от продажи семейного книжного магазина, и пенсия – все в виде серебра и золотых гиней – были довольно увесистыми; с тех пор, как Бенедикт потерял зрение, он настаивал, чтобы ему платили только металлическими деньгами.

Для слепого человека бумажные деньги ничего не значили. Здесь же, завернутая в коричневую бумагу и перевязанная веревочкой, лежала его рукопись. Он приподнял ее, чувствуя приятную тяжесть.