Фортуна благоволит грешным

Но родителей Шарлотты работы Эдварда Селвина интересовали не больше, чем слухи о золотых соверенах на сумму в пятьдесят тысяч фунтов. Поэтому они остались дома. Отец – чтобы заниматься попечением своей паствы, а мать – чтобы работать над переводами.

Бенедикт с радостью поменялся бы местом с любым из родителей Шарлотты. На выставке он держался на некотором расстоянии от своей спутницы – чтобы никто не догадался, что они знакомы. Большой зал был совсем небольшой, и в нем было так же душно и многолюдно, как и во время дознания по делу о смерти Нэнси Гофф.

– А теперь, – с улыбкой произнес Рэндольф, – давайте ознакомимся с экспозицией.

Раздались аплодисменты и шорох ткани – с первой картины сорвали покров. И тотчас же снова послышались аплодисменты, а затем – тихое перешептывание.

Бенедикт напряженно прислушивался. А может, он ошибался? Может, эта выставка вполне безобидна – просто выставка работ Эдварда Селвина, устроенная по каким-то причинам, известным только Богу, дьяволу… и Рэндольфу?

Тут сняли покрывало со второй картины, потом еще с одной – и так далее… По мере того, как падали покров за покровом, менялись и интонации зрителей.

– На всех картинах – только она, – раздался возмущенный женский голос. – Но почему?!

– Да-да, почему он нарисовал их так много?! И везде она обнажена, на ней нет ничего, кроме ожерелья! М-да… бедная женщина. И что думает об этом его жена? – Последние слова были произнесены не без злорадства.

– Послушайте, Рэндольф!.. – раздался вдруг громкий голос Эдварда Селвина. – Я ведь думал, на выставке будут представлены мои портреты!..

– А это разве не портреты? – Казалось, Рэндольф был удивлен. – Кажется, я не говорил, чьи именно портреты я собираюсь выставить. К тому же и эти портреты очень даже хороши.

«Вот как? Значит, дело плохо, очень плохо…» – вздыхая, подумал Бенедикт.