Фортуна благоволит грешным

После некоторых сомнений относительно того, уместно ли это делать, отец Шарлотты согласился прочитать соответствующие молитвы. Солнце садилось, и небо стало огненно-красным.

– Благословенны скорбящие, ибо они утешатся, – начал викарий дрожащим голосом.

– Когда, дедушка? Когда это будет? – спросила Мэгги. Ее голосок охрип, нос покраснел, а лицо и волосы были испачканы в земле.

– Не знаю, дитя мое, – ответил викарий. – Я не знаю, когда придет утешение.

Конюшня была заперта с того дня, когда искатели сокровищ унесли своего умиравшего приятеля.

Именно в тот день Шарлотта познакомилась с Бенедиктом. И теперь она нашла большой ржавый ключ, открыла дверь и осмотрелась в поисках лопаты. Конюшня была забита всякой рухлядью. Ох, чего здесь только не было! И треснутая ваза, и куча стульев без сидений, и китайская ширма, в которой не хватало одной секции… Что же викарий должен был делать со всем этим? Весь этот хлам копился здесь годами, и каждый предмет являлся как бы бальзамом для совести прихожан. «Пожертвуй для церкви!» Если бы конюшня принадлежала Шарлотте, она бы спалила ее дотла. Но она принадлежала не ей, а церкви. Ее родители отдали служению десятилетия своей жизни, но все, что они за это получили, – вот этот хлам. Они заботились о своих дочерях и потеряли обеих, хотя – по-разному. Она, Шарлотта, даже забрала у них Баррет, а они, в свою очередь, дали ей кров и приютили Мэгги.

Но где же эта проклятая… Ах, вот она! Вот лопата со сломанным черенком. К счастью, сохранившаяся часть была довольно длинной, так что лопатой можно было пользоваться.

Взяв лопату, Шарлотта вернулась в скорбный кружок, собравшийся вокруг собаки. Тут были мать с отцом, а также Колин и кухарка. И, конечно же, Мэгги. И еще – Бенедикт, который так быстро нашел свое место в этом доме.

Тут Шарлотта наклонилась, достала из ботинка складной ножик и протянула его Мэгги.

– Если хочешь, можешь положить его рядом с Капитаном. Так он всегда будет защищен.

Она отдала и свою шаль, чтобы накрыть собаку.

Этой же шалью она перевязывала руку Бенедикта, когда он был ранен. Наконец-то эта часть ее туалета принесла хоть какую-то пользу.

Шарлотта бросила в могилу первую лопату земли, потом – еще одну. Ее отец по-прежнему что-то бубнил, а Мэгги все плакала и плакала… Шарлотта же, стиснув зубы, копала землю – копала даже тогда, когда от шершавого черенка у нее начали образовываться мозоли на ладонях.

Внезапно ее руки накрыла широкая мужская ладонь, теплая и шершавая.