Формула моей любви

"

"Максимум, что можно было от него ожидать в качестве извинения, и то, считай, великим достижением. И все – для него тема закрыта: извинился же, достаточно. Поэтому продолжал совсем другим, деловым тоном:

– Послезавтра на Нетребко билеты достали. Я за тобой заеду.

Так вот и прожили все эти годы.

А что теперь будет? Как сложится?

Клавдия печально вздохнула – как-нибудь обязательно будет, уляжется в какой-то новой реальности, устроится, жизнь-то продолжается – легко ли или тяжело, посмотрим, чего гадать.

Ладно. Хватит уже вспоминать до одури. И чего она так погрузилась в воспоминания! Вон даже толком не поспала, мысленно ругала себя Клавдия, обуваясь в прихожей.

Все. Пора делом заняться, еще тащиться в Переделкино это.

Она поднялась с недовольно скрипнувшей банкетки.

М-да, у них тут много чего скрипело, постанывало и вздыхало по-стариковски. В квартиру эту, в доме на Плющихе, в начале двадцатых годов въехал еще прадед Клавдии Кирилл Прохорович с женой, тремя сыновьями и всем своим скарбом, получив жилплощадь от нового правительства за особые заслуги и высокий чин.

Дед Клавы, Роберт, названный так в честь американского друга прадеда, коммуниста, родился нежданным «последышем», четвертым сыном накануне войны. Старший его брат погиб на финской войне в тридцать девятом году, двое средних, в первые же дни начавшейся Великой Отечественной ушли на фронт и тоже погибли. Остался только он, самый младший. Так и жили в этой квартире с дореволюционной антикварной мебелью, доставшейся от прадеда с прабабушкой.

С деньгами в семье Невских всегда было скромно, работали все, и дедуля с бабулей, до последнего, сколько могли, пока уж совсем сил не стало. Пока папа был жив, он старался изо всех сил заработать, обеспечить семью, даже машину купил – «Форд» – хоть и подержанный «Фордик», зато настоящей, родной сборки.

А после папиной смерти как-то сразу тяжко стало, и они приняли решение сдать квартиру. Плакали всей семьей, прямо ходили и плакали несколько дней подряд – сначала один не удержится, а за ним все остальные. Вроде успокоятся, друг друга поуговаривают, ободрят: «Все, все, куда ж деваться, ничего», и опять кто-то да пустит слезу.