Формула моей любви

Он лежал в кровати, красный, вспотевший от высокой температуры и голый под одеялом, и было совершенно очевидно, что он вот только что занимался сексом с этой длинноногой барышней.

И Клава как-то в момент ужасно, просто ужасно и безысходно расстроилась, настолько, что ее саму аж до слез бросило в жар.

– Что за Клава? – спросила у нее за спиной девица Марка.

– Мой друг, – прохрипел он, не собираясь представлять Клавдии барышню, и жалостливо попросил: – Клав, спаси меня, а? А то что-то мне совсем плохо.

Но это не помешало заниматься сексом, раздраженно подумала тогда Клавдия и, пересилив свою раздражительность и обиду, вздохнув, приступила к операции спасения.

Это были два самых ужасных дня в ее жизни. Она возилась с Марком, а девица, которую, как выяснилось, звали Виктория, никуда уходить не торопилась, она доставала Клавдию выяснениями, кем она на самом деле приходится «Маркуше», изводила ее своими рассуждениями о жизни, о том, кто какого уровня крутизны, сколько зарабатывает и что на это можно купить.

А вечером Виктория отправилась спать с Марком в его комнату, и устроившаяся на диване в гостиной Клавдия слушала доносившиеся оттуда звуки и стоны, хорошо хоть всего один раз за ночь.

Это было пределом для нее. Всё, поняла Клава.

На следующий вечер она улетела обратно.

От полного отчаяния ее спасало только то, что встречались они с Марком не часто – раз в месяц, иногда раз в два месяца, а то бывало, что и в три – он очень много работал, да и Клавдия заканчивала институт и параллельно подрабатывала.

Вернувшись домой, Клавдия проплакала полночи, а потом сказала себе: «Хватит! Остановись! Давай смотреть трезво и разумно на сложившуюся ситуацию».

И посмотрела.

Что у нас самое главное? Ну это понятно – она его любит, он для нее близкий и очень родной человек, теперь уже, что обманываться, – Марк стал важнейшей частью ее жизни, и расстаться с ним для Клавдии невозможно, все равно что оторвать кусок самой себя.

Значит, что? Значит, меняем то, что можем изменить. А именно: она прекращает жить пустыми ожиданиями перемен, носиться с призрачной надеждой, чувствуя себя ребенком прислуги на елке в богатом доме, который в ожидании подачек со стола провожает несчастным взглядом и грустной улыбкой каждый сверток в цветастой упаковке, вытащенный из-под елки господскими детьми.