Фальшивая Венера

Я поделился этим с Креббсом, и затем мы разговорились об искусстве, о том, как искусство отображало всевозможные ужасы, которые обрушивались на мир, и я сказал, что никогда не ощущал потребности иметь дело с этим аспектом жизни и не делает ли это меня неженкой. Писать маслом, в то время как весь мир объят огнем? И Креббс спросил, какое столетие было в Европе самым страшным до двадцатого века? Четырнадцатое. Чума, черная смерть, скосившая половину населения, опустошительный голод, и тем не менее ни на минуту не прекращались кровопролитные войны.

— Значит, красота нас спасла? — спросил я. — А я думал, красота осталась в прошлом. Я думал, сейчас главное — восприятие.

— Нет, речь не идет о спасении, как, по-моему, я уже говорил. Хотя лично мне частенько приходят мысли, что Бог, если таковой существует, сдерживается от уничтожения человечества только потому, что мы Ему на потеху создаем красоту.

Он произнес несколько фраз по-немецки тем напыщенным тоном, каким обычно читают стихи, после чего перевел:

— «Ибо красота является лишь началом ужаса, который мы по-прежнему можем выносить с трудом. И причина, по которой мы ею восхищаемся, состоит в том, что она считает ниже своего достоинства уничтожить нас».

— Да, но нацисты считали себя большими любителями искусства, однако это никак не повлияло на их жестокость…

— Не совсем так. Нацисты — вы сравниваете нас с нацистами? — были по большому счету просто грабителями. Они хотели прибрать к своим рукам все то, что являлось свидетельством имперского могущества, а вкус у них был отвратительный.

— Однако Гитлер был художником, — заметил я. — И это всегда пугает меня, когда речь идет о моем ремесле.

— Очень плохим художником, — возразил Креббс, — и невеждой. Не сомневаюсь, он отправился в могилу, пребывая в уверенности, что Микеланджело Меризи, я имею в виду Караваджо, и Микеланджело Буонарроти — это один и тот же человек.