Это лишь игра (СИ)

Я просто хотела тебя увидеть, сыночек… поговорить с тобой, вымолить прощение… хотя бы попробовать, пока не поздно…

Она заглядывает мне в глаза с видом побитой собаки, и ощущение брезгливости множится, накатывает вместе с тошнотой. Тем не менее заставляю себя остаться еще ненадолго и даже задаю очередной вопрос.

– Что значит – пока не поздно? Ты второй раз уже это говоришь.

– Ах да… ну, это так… Просто мало ли… всякое бывает… – юлит она, но я вижу, что попал в точку. Именно это ее терзает.

– Что у тебя? – спрашиваю без экивоков. Мы и так сидим здесь почти полчаса. – Туберкулез? Онкология? Что?

Она снова пугается. Таращится на меня во все глаза и нервно сглатывает.

– Как ты…? – затем опускает голову, подпирает лоб рукой так, что ладонью закрывает лицо, как козырьком.

Так и не поднимая головы, она тихо произносит:

– Да, ты прав.

Наверное, мне все же ее жаль. Только жалость к ней совсем другая, чем то, что я испытывал к Третьяковой. Там в груди ныло до боли, а тут неприятное, тягостное ощущение, смешанное всё с той же брезгливостью. Унижающее чувство. Впрочем, любая жалость в какой-то степени унижает.

Я молчу, не знаю, что еще ей сказать. Смотрю на часы, затем – в окно.

Мать тут же начинает суетиться.

– Герман, сыночек, тебе уже, наверное, пора? Дела всякие, да? А я тут тебя задерживаю… Но можно я хотя бы буду приходить иногда к школе… смотреть на тебя… хотя бы издали?

– Да ни к чему это, – отвечаю ей откровенно. Помедлив, спрашиваю: – Лучше скажи, чем ты больна?

– Да забудь.

– Просто скажи и всё.

Она снова мнется в нерешительности. Потом достает из пошарпанной сумки сложенный вчетверо листок, кладет на столешницу.

Мне не хочется даже прикасаться к ее листку, но все же, пересилив себя, я беру и разворачиваю. Это выписка. Из местного онкоцентра. Бегло пробегаюсь глазами: анализы, основной диагноз… Особо не вчитываясь, возвращаю обратно.

– И что, разве нет лечения? Операции?

Она жмет плечами.

– Это всё деньги и немалые. А я… сам видишь, как живу.