Ермак

Перед божком стояли березовые туески, полные морошки; чаши с кровью, с нарезанной рыбой.

Одет Чохрын-Ойка богато, — весь в соболях, и кругом все увешано драгоценными шкурками.

Тишина. Где-то в темном лесном углу дятел долбит сухую лесину. Дударек огляделся, осмелел и подумал: «Зачем болвану такое роскошество? И кто здесь увидит, если казак заберет бесполезное богатство? Никто!»

Дударек снял соболиные шкурки, туго набил ими охотничий мешок. Заодно он прихватил и ожерелье Чохрын-Ойка. Слез, огляделся и поспешил в казачий стан…

И кто только прознал о заворуйстве Дударька! Не успел он отдохнуть, как его разбудили и позвали к атаману.

Ермак встретил казака сурово:

— Ты что ж наробил? Зачем обидел вогуличей — ограбил кумирню?

Дударек хотел пуститься в россказни, но атаман повел серыми глазами и повелел:

— Пятьдесят плетей!

И при сбежавшихся вогулах беспощадно отстегали казака. Пелымцы одобрительно кивали головами: «Справедлив русский, ой как справедлив! Повелел чтить обычаи манси!».

Они охотно платили ясак.

Между тем серые тучи без конца волочились над лесом, мелкий осенний дождь сбивал желтый лист. Казаки с тревогой поглядывали на север:

— Не прилетел бы со Студеного океан-моря сиверко. Не уплывем в Сибирь! Что стало с батькой?

Он ходил тяжелый, мрачный, как темная стылая вода в реке: понял уже, что не увидит скоро ни воеводы, ни своих послов.

В сентябре безмолвным стало небо: пролетели последние косяки гусей и уток. Дым костров прижимало к земле. Поднял Ермак скорбные глаза и сказал дружине:

— В Иртыш поплывем. Вот-вот ударят морозы.

И разом затопали казаки, вытолкали в круг Дударька, давно забывшего о порке, и он заплясал. Переваливался уточкой, вытягивал шею гусем и манил к себе, вертя глазами, вогульскую молодку.

— Не зарься! — кричали ей казаки. — Не глотай приманку.

Вогулка зарделась, а кругом пошел смех.

«Ожили, заговорила русская душенка!» — радовался веселью Ермак.

С вечера приготовились к отплытию, а на заре вошли в струю и быстро понеслись по течению. Позади, погоняя, дул холодный ветер, и над рекой летели червоные и желтые листья. Пламенела на берегах осина — беспокойное дерево. На взгорьях желтели поникшие от стужи травы. На полпути задул злой сиверко, настигал ледостав.