Ермак

Как в бурю, в страшный шторм, земля поднималась все выше и круче и, вскоре над Иртышом нависла великая гора. И тогда степные всадники возвели на вершине город Сибирь-Искер».

Воспоминания хана прервал совиный крик. Из мрака выступала темная громада Искера, угадывались высокие частоколы.

Кучум скорбно поник головой: «Может быть он возвращается сюда последний раз».

Высоко мелькнули огоньки, донесся глухой лай сторожевых псов. Дорога круто поднималась в гору. Вот и крепостной тын, рубленные башни. Искер как бы плывет в ночном тумане, высоко над равниной.

На вершине гудит шальной ветер, раскачивает лохматые вековые ели, шумит в кустах и, подняв тучи палых листьев, бросает их в лицо опечаленного хана. Конь ступает осторожно. Фыркает. За Кучумом молчаливо следуют мурзы и телохранители. На воротной башне закричали караульные:

— Именем всемогущего, кто приближается в город великого хана Кучума?

Хан не поднял головы. Вместо него грубо отозвался мурза Карача:

— Открывай! Велик аллах, могуч и любим хан!

Со скрипом распахнулись бревенчатые ворота, и сразу оживился городок.

"

"Спешились мурзы и склонились до земли, ожидая, когда хан сойдет с седла. Он медлил и прятал глаза от женщин, обступивших его. Карача крикнул на них:

— Перестаньте лить слезы!

— А где Маметкул? А где Бик-Булат? А где…

Кучум сделал движение рукой и сказал сурово:

— Плачьте, матери…

Он тяжело слез с коня и прошел в шатер. Старая ханша Лелипак-Каныш сидела на высоком взбитом пуховике с заплаканными глазами.

Схватившись костлявыми руками за седую голову и раскачиваясь, она причитала:

— О, что будет… Что только будет!..

Кучум насупился. Его сухое лицо стало жестоким. Весь день болели гноящиеся глаза, но еще большая боль терзала сердце.

— Все будет так, как было. Этого я хочу! — властно сказал он. — Так всегда было!

Лелипак-Каныш укоризнено покачала головой:

— Так было потому, что ты был юн и силен. И в степи не было бесстрашнее и проворнее всадника и воина. Твой клинок сверкал так, как блистает в темной туче молния.

Я помню это…

Кучума ударили в больное место. «Ох, горе и беды — старость!» — растерявшись, подумал он и вспомнил молодую Лелипак-Каныш. Она впервые вошла к нему, как весна, — вся солнечная, радостная. Ах, какой тоненькой и стройной была она тогда и какие горячие слова умела шептать в темные ночи. Но и он тогда был молод и необуздан, как дикий степной тарпан. В ту пору он обладал самым большим сокровищем — юностью и здоровьем.