Ермак

Он неустрашимо стал против атамана:

— О каком худе говоришь, атаман? Коли пришел угощать плетью, то добей первого меня! Каждая кровинушка наша кипит от гнева. Выслушай нас.

Казаки закричали:

— И слушать нечего, батько! Давай в плетки, а то в сабли!

— Стой! — властно поднял руку Ермак. — Голодное брюхо плетью не накормишь!

— Вер-на-а! — глухо раздалось в толпе, и опять все заговорили разом:

— Мочи нашей нет! Пожгем все и уйдем!..

— Куда уйдешь, дурья голова? — прикрикнул на солевара Иванко Кольцо.

— К вам, к Ермаку-батьке уйдем. Возьми нас!

У атамана дернулась густая бровь — всех бы пожалел он, да разве можно?.. На службе он у Строгановых.

— Говори один кто, в чем дело? — приказал Ермак. — Сказывай хоть ты, что тут вышло? — показал он плетью на Редькина. Солевар поднял руки:

— Тише, братцы. Ордой шумите!

Голоса стали стихать. Одинокие выкрики бросались торопливо:

— Говори всю правду!

— А то как же? Известно, расскажу всю правду! — успокоил работных Евстрат и поднял уцелевшее око на Ермака.

И такую боль и страдание прочел в его взгляде атаман, что сердце у него заныло.

— Говори же твою правду! — глухо вымолвил он.

Редькин взволнованно заговорил:

— Работой душат… Весь день едкий пар ест глаза, спирает грудь. Каторжная работенка, от темна до темна!

— А о пахарях? А о рудокопах? О жигарях забыл! — закричали в разных углах.

— А рыбаки?

— И о рыбаках, — продолжал прерванную речь Редькин, — и о пахотниках, и рудокопщиках — о всех смердах, атамане, мое слово душевное.

Все мы голодны, волочимся в наготе и в босоте, — все передрали. И силушку свою вымотали. Женки на сносях до последнего часа коробья с солью волокут в амбары, ребята малые, неокрепшие, уже силу теряют, надрываются. А вместо хлебушка, — батоги и рогатки. Многие в леса сбежали, иные от хвори сгинули, а то с голоду перемерли."

"Казаки стояли понурив головы. Проняло и их горькое слово солевара. Многие вздыхали: не то ли самое заставило их бежать с Руси в Дикое Поле?

Конь Ермака бил в землю копытом.

В тишине тонко позвякивали удила. Евстрат продолжал:

— Сил не хватит пересказать все наши обиды. Праздников и отдыха не знаем, поборами замучали. Не успел в церковь сбегать, — плати две гривны, в другой раз оплошал, — грош, а в третий раз, — ложись в церковной ограде под батоги. Богу молятся Строгановы, а сами нутром ироды!

— Ироды… — словно эхо, отозвался атаман.