Ермак

Впереди шли три широкогрудых богатыря с взлохмаченными бородами, пот струился по бронзовым лицам; но такой мощью и силой веяло от их мускулистых тел, что казалось — дай им палицы в руки, они побьют и погромят все. Но они, как быки, тяжело и покорно шли в своем ярме. Позади их, заплетаясь ногами, шел исхудалый, желтоликий чахоточный старик, а рядом с ним — хрупкий, беловолосый мальчонка. Обоим лямка была не под силу.

На дороге из-за бугра показалась странница с котомкой за плечами.

Лицо знакомое, чуть загорелое.

— Алена! — признал Ермак и хотел уйти, но вековуша была уже рядом. Ее большие добрые глаза сегодня смотрели встревоженно, но губы улыбались:

— Тебя мне и надо, Васенька!

Ермак опустил глаза и спросил:

— Что тебе надо, Аленушка?

— Спешила, батюшка, с Усолья, шибко спешила. Неужто пойдешь на своих горюнов?

— Опоздала, Аленушка, — тихо обронил Ермак. — Как и робить, сам не знаю! — признался он.

В эту пору в Закамье грянул и перекатился над лугами раскатистый гром.

Вековуша перекрестилась:

— Пронеси, господи, грозы, обереги хлебушко! — и посмотрела опечаленно на Ермака:

— Очень просто, Васенька. Иди, но кровинушки не проливай, — она своя, русская.

Алена стояла перед ним тихая, ласковая, и ждала ответа. Атаман поднял голову.

— Ничего не скажу тебе, Аленушка, но юность свою крепко помню и не обогрю братской кровью свои руки…

— Спасибо, Васенька, — поклонилась Ермаку вековуша и вся осветилась радостью.

 — Я и ждала этого.

Снова, и теперь на этом берегу Камы, прокатился гром, и золотыми блестками сверкнули кресты на церквушке в Орле-городке. Упали первые крупные капли и прибили на дороге пыль.

Ермак взглянул на небо и предложил:

— Айда под крышу! Будет ливень.

Она покорно пошла рядом с ним, робкая и тихая. На светлое небо надвинулась темная туча, закрыла солнышко, и полил буйный, шумный дождь…

Отошла гроза, надвинулся вечер, и казаки собрались в дорогу.

За дымкой тумана взошла луна и зажгла зеленоватым светом бегущие камские волны. Позвякивая удилами, Ермак на сером жеребце ехал впереди, за ним шла сотня. Атаман молчал; в который раз шел он по родной прикамской земле, но никогда на душе не было такого тягостного чувства. С далекой юности помнил он этот край и житье в строгановских вотчинах, и все осталось таким же, каким было много лет тому назад.