Ермак

Широко расставив локти, он торопливо бил пятками в конские бока, — шибко погонял каурого.

Старый солевар Андрон, весь изъеденный рассолом, слезящимися глазами взглянул на гонца и нахмурился:

— Андрейкоо Мулдышка — послух Свирида — погнал к Строганову. Вот, ребятушки, видать, и празднику скоро конец. Спустят нам портки… Эхх…

Все стихли. И птичьи песни будто ветром в сторону отнесло. Старик удрученно обронил:

— Ну, жди, смерды, нагрянут ноне казаки!

Ерошка Рваный вспыхнул:

— Чего раскаркался, как ворона перед ненастьем.

Ежели спужался хозяйскоой длани, так уходи! Лучше смерть, чем каторга! — отыскивая сочувствие, он оглянулся на солеваров, но те стояли понурив головы, избегая встретиться с ним взглядом.

«Покорны, как волы в ярме», — с досадой подумал Ерошка и с жаром вымолвил:

— Коли спужались ответ держать за правду, вяжите меня всем миром, один за всех пострадаю!

Никто не отозвался, все расходились. Тишина плотно легла на землю.

Словно сон охватил строгановские края: не дымились варницы, не звякала кирка о рудный камень, не хлопал кнут погонщика, не скрипело большое маховое колесо, вытаскивая бадьи с рудой из шахты. Ерошка ободрился и крикнул уходящим вслед:"

"— Гляди, что робит смелый человек! Захочет — все загремит, бросит — все станет, замрет. Вот она сила в чьих руках!

Подняв горделиво голову, он вошел в варницу. В большом, скованном из железных пластин цырене стыл раствор.

По закрайкам корыта толстой губой нарастала соль, соляные сосульки повисли с цыренов, с матиц, — не клубились соляные пары.

«Ушли все», — довольно подумал Ерошка и захлопнул дверь. Солевар убрел к реке, к широкой светлой Каме, и задумался. Лют Строганов, не простит он возмутительства, и что только теперь будет?

Однако не сдался Ерошка, надвинул набекрень колпак и сказал себе: «Ну, солевар, шагай к горщикам! Ум хорошо, а два лучше!».

Он вспомнил Евстрата Редькина и повеселел.

Этот не выдаст! Смел, умен, — и ух, как ненавидит господина!..

Семен Аникиевич накинул наспех на костлявые плечи лисью шубу, надел высокие валенки, хотя на дворе стояла жарынь, и без шапки, с взлохмаченными волосами, бросился в большую бревенчатую избу — казачье жило. Степенность и важность словно ветром с него сдуло. Всего трясло, и все внутри кипело от возмущения, — так и вцепился бы зубами в холопское горло.