Ермак

– К чему этот вопрос, Тимофей? – тихо спросил старший портупей-юнкер Забелин.

– Если каторжане охрану перебили, надо же знать, сколько им оружия в руки попало, – ответил я.

Тихий гул согласия с моим вопросом прокатился по строю.

– Точно не скажу, – ответил Васильев. – Надзирателей человек пятьдесят, а сколько солдат в конвойной службе, не знаю. Рота точно должна быть.

«Не слабо, – подумал я про себя. – Минимум сто пятьдесят стволов, а вернее всего, больше».

– Я интересовался историей Александровского центра и пересыльной тюрьмы, – раздался голос «хорунжего» Волкова, будущего или уже настоящего первого поэта Приамурья.

С данным юнкером, у которого опекуном был командир Амурского конного полка полковник Винников, у меня были несколько натянутые отношения. До моего поступления Леонид Волков был звездой училища. Всем юнкерам было известно, что как начинающий поэт, во время обучения в Гатчинском сиротском институте императора Николая I он сочинил стихи в честь прибытия императрицы Марии Фёдоровны.

В своём времени в Интернете попались несколько стихотворений поэта Приамурья. Я не особый ценитель виршей, но данное четверостишье Леонида Волкова мне запомнилось:

Я видел одетый вечерним туманомХолодный, сердитый Байкал.

– Это ещё с сотню винтовок, – произнёс Забелин.

– У нас, если сложить казачью сотню, наш взвод да еще ополченцев из иркутских казаков, шашек двести пятьдесят наберётся. Разметаем эту сволочь в клочья, – тихо вступил в разговор «войсковой старшина» Пляскин.

Над строем взвода пронёсся одобрительный гул.

«Порвать в клочья – это, конечно, замечательно, – подумал я.