Ермак

Барон вручил мне три письма-прошения к начальнику Иркутского училища – своё, от князя Барятинского, генерал-майора Беневского – и произнёс: «После прошения государя наследника данные письма как бы и не нужны, но пригодятся, если ты, Тимофей, всё-таки решишь поступать в училище в этом году. Но тогда тебе надо, несмотря на ранение, поторопиться. До начала приёмных экзаменов осталось чуть больше месяца, а дорога дальняя. Может быть, успеешь выздороветь и медицинская комиссия тебя пропустит. Надеюсь вскоре увидеть тебя офицером в списках Амурского конного полка».

"Ещё через пару дней после визита Корфа я перебрался к Селевёрстовым. Мария своей тайны, несмотря на множество бесед между нами о медицине будущего, так и не открыла. А ещё через три дня на пароходе в станицу прибыл Арсений Тарала, который стал для меня как будто для Золушки принц на белом коне и с хрустальной туфелькой в руке. С его помощью на пароходе «Амур» я мог дойти до Сретенска, а дальше с купеческим караваном «Чурина и К°» до Иркутска.

Было много споров о необходимости и возможности моего путешествия и поступления в училище в такой физической форме – и с Арсением, и с дядькой Петро, который на подмогу вызвал Марфу-Марию. Но удалось убедить всех.

Двенадцатого июля девяносто первого года я на борту парохода «Амур» отправился в поход за офицерскими погонами. За месяц надо было успеть пройти две тысячи вёрст. Оставлял я станицу с легким сердцем. Одной из причин была та, что в последние дни меня начало терзать чувство вины перед станичниками.

При разгроме банды Золотого Лю пятнадцать казаков из Албазинской сотни погибло да больше десятка серьёзно ранено было. Из станичников один казак погиб да один тяжело ранен был. При нападении на цесаревича и на станицу трое ольгинцев погибло да трое раненых, а из станичников одиннадцать раненых.

Вот и терзала меня совесть, отыгрываясь за мешок с золотыми самородками. «По твоей вине, гвардии подполковник, казаки погибли. Сидел бы на жопе ровно, ничего бы и не случилось. Нет, надо было свою исключительность показывать, мир изменять…» – шептала мне эта мадам, заставляя мучиться и искать оправдания.

Поэтому, оставив за бортом пристань станицы, я вздохнул с облегчением.