Ермак

Как с такой раной шёл, до сих пор понять не могу. Ему сердце должны были пополам развалить.

Мария грустно вздохнула и перекрестилась.

– А у нас теперь не станица, а лазарет в осаде. Цесаревич из лучшей гостевой комнаты в трактире ни разу, как туда его завели, не выходил. Засел там с господами офицерами. У Сычёва губернатор, адмирал да штабс-ротмистр раненые лежат. Все тяжёлые, но жить будут. Доктор Рамбах так сказал. Третий генерал по станице носится, как наскипидаренный. Всех в бараний рог скрутить или на каторгу отправить обещает.

– Где хунхузы? – просипел я.

– Ушли варнаки. Кого не постреляли, те ушли. За реку ушли.

Мария положила руку мне на лоб, прислушалась к чему-то.

– Всё! Хватит разговаривать. Из твоих только Антип тяжело ранен, но оклемается. Ему доктор из свиты государя наследника операцию сделал. Кольке Подшивалову плечо пуля по касательной задела. Вовке Лескову щепой лоб разодрало.

Марфа-Мария склонилась надо мной, и через мгновение я утонул в её черных глазах, проваливаясь в забытьё.

В следующий раз очнулся, когда в комнате уже хозяйничал сумрак. Оглядел уже внимательным образом комнату. В ней я не был в первое посещение Марии больше двух лет назад. Повернув голову направо и налево, увидел, что широкая койка, на которой я лежу, в комнате одна.

«Видимо, у Марфы-Марии это и приёмная, и лаборатория, и койко-место для больных, – подумал я. – Меня в прошлый раз здесь на кровать не уложила, на лавку в передней комнате тулуп кинула».

Видимо, услышав, как я завозился, в комнату вошла знахарка.

– Проснулся, гвардии подполковник? – с усмешкой спросила она. – Вовремя, сейчас поедим. А то ты более суток без крошки во рту.

– Не называй меня так, – с трудом ворочая языком, ответил я.

– Не бойся, Тимофей. Нет в доме и рядом никого. Одни мы. Тем более, мне вместе с тобой у психиатра или жандармов на допросе оказаться не хочется. И так два с лишним года с вопросами к тебе не приставала.