Эмиграция, тень у огня

Унитаз был расколот сверху донизу — то ли молния в него шарахнула, то ли ядрами из него палили, — но трещину заделали цементом, и старый ветеран продолжал стойко нести свою невеселую службу.

Анжела сняла люкс в противоположном конце коридора — две смежные комнатки с такой же командировочной мебелью. В гостиной, правда, стояли несколько кресел образца куцего дизайна шестидесятых годов.

Вокруг Анжелы крутились пять-шесть девочек от восемнадцати до шестидесяти лет — костюмерши, гример, ассистентки.

(Кажется, он так и не прочел его никогда. За что я до сих пор испытываю к нему теплое чувство.)

Первые дни в люксе шли репетиции; сидя в кресле и разложив на коленях листки сценария, Анжела лениво отщипывала по сизой виноградине от тяжелой кисти. Репетировали небольшой эпизод из середины фильма.

Если до того рухнули все мои представления о работе режиссера над сценарием, то сейчас полетело к черту все, что я знала и читала когда-либо о работе режиссера с актерами.

С утра Толя Абазов привозил из Ташкента в «рафике» двух студентов Театрального института, занятых в эпизоде. Один репетировал роль уголовника, другой — роль лейтенанта милиции.

Оба мальчика выглядели если не близнецами, то уж, во всяком случае, родными братьями.

— Не психуй, — раздраженно отмахивалась Анжела. — Мы же потом наймем укладчицу!

Слово «укладчица» вызывало в моем воображении грузных женщин в телогрейках, с лопатами, выстроившихся вдоль полотна железной дороги, а также шпалы, рельсы, тяжело несущиеся куда-то к Семипалатинску поезда…

— Толя, что значит — «наймем укладчицу»? — тревожным полушепотом спросила я у Абазова.

Тот посмотрел на меня безмятежным взглядом и мягко проговорил:

— Приедет блядь с «Мосфильма». Заломит цену. Ей дадут. Она всем даст.