Эмиграция, тень у огня

В эту самую минуту дверь изнутри рванули и — я успела отскочить в сторону — мимо меня, скалясь, пронесся парень лет девятнадцати и побежал по галерее к лестнице, на ходу подпрыгивая и лягая стены, как на тренировках в студии карате.

— Маратик, Маратик!! Свола-ачь!! — крикнули из глубины квартиры. На галерею выскочила маленькая грациозная женщина в джинсах, из тех, кого называют «огонь-девка», годам этак к пятидесяти. Перегнувшись через перила, она крикнула во двор:"

"— Маратик, попробуй только взять машину, мало бился, сука?! — И, вглядываясь в спину удаляющегося по двору молодого человека, сказала:

— А ты входи, входи.

Так началась эта киноэпопея…

Я и раньше подозревала, что в текущем кинематографе не боги горшки обжигают. Но чтоб настолько — не боги, и до такой степени — горшки?!

Раз в два-три дня я появлялась у Анжелы, «работать над сценарием». То есть я зачитывала ей то, что написала за это время. Из архива киностудии Анжела приволокла два литературных сценария, по которым я должна была насобачиться: «Али-баба и сорок разбойников» и «Хамза» — об основоположнике советской узбекской культуры Хамзе Хаким-заде Ниязи.

Песни были разные — впоследствии, в фильмах. В сценариях же тексты песен не указывались, писалось только в скобках: «звучит волнующая мелодия», или: «на фоне тревожной музыки».

Анжела оказалась человеком в высшей степени прямым, то есть принадлежала к тому типу людей, который я ненавижу всеми силами души.

Этот тип людей сопровождает меня вдоль всей моей жизни.

Я определяю их с полуфразы по интонации, по манере грубо вламываться в область неназываемого, — на которую имеет право только настоящая литература и интимнейший шепот возлюбленных, — бодро называя в ней все, и все невпопад.