Еда и патроны

 – Да, Стас, выведут тебя рано утречком из камеры, посадят в тарантас, отвезут на приокскую площадь, взойдешь по ступенькам эшафота, накинет тебе палач на шею веревку намыленную, попа приведут, будет он херню свою божественную читать, крестом осеняя тебя, грешного. А на небе солнышко восходит, свежо, прохладно, воздух прозрачный-прозрачный, запах листвы прелой доносится, птаха какая-нибудь под карнизом защебечет, и так вдруг захочется жить, аж до ломоты зубной, прямо в костях что-то зашевелится от жажды этой. И вот когда тяга к жизни достигнет своего пика, тогда палач опустит рычаг, створки под ногами распахнутся, и хруст позвонков возвестит миру о бесславном конце жизненного пути Стаса.

– Слушай, Коллекционер, – тихо, сквозь зубы позвал Стас, – а не пойти ли тебе на хуй?

– Да, пожалуй. Что-то заболтались мы с тобой.

Утро началось с немелодичного, но уже привычного грохота мисок о пол и громогласной тирады за дверью:

– Подъем, отребье! Хватит дрыхнуть, пора наслаждаться жизнью!

Стас открыл глаза и поежился. Перед лицом зависло облачко пара. Во сне тело сползло по стенке и теперь лежало, скрючившись, на полу. Попытка перевести замерзшее туловище в вертикальное положение отозвалась болью в затекших конечностях.

– За-а-автрак, – потягиваясь, сел на кровати Коллекционер. – Славно.

– Чтоб ты сдох, – поприветствовал Стас, с хрустом разминая плечо.

– Это непременно. Ну-ка, чем нас сегодня труженики кухни удивят? – Охотник встал и, пританцовывая, подошел к двери. – Ты глянь, это же картошка. Глазам своим не верю. И почти без гнили. Никак тебя напоследок решили порадовать. Будешь?

– Даже не надейся, что тебе оставлю.

– Как можно? Отобрать у человека его предпоследний завтрак – на такое даже я не способен.