Проданная ему

Глушу в себе вспышки ярости, сожалею, что пустил ситуацию на самотек. Нужно было проучить гада еще тогда, когда прокусил ей губу. Возможно, обошлись бы разговором, такие типы только женщин могут унижать и с ними показывать крутой нрав, с людьми сильнее себя они ссут в штаны.

— Руслан, камеру сняли, сейчас парни перекидывают информацию на ноут. Ох, твою мать! — видно, со стороны Женя выглядит совсем плохо, раз сдержанный до эмоций Захар, ругается. — Кто её так?

— Вот ты и узнаешь, кто её так, — засовываю паспорт в карман пальто, осторожно кутаю девушку в плед.

Вздрагивает от каждого прикосновения.

— Не трогай меня, — шепчет, из глаз текут слезы. — Не трогай… — умоляет, горько поджимает разбитые губы.

— Шшш, моя хорошая, — в горле стоит ком, сердце бухает в груди тяжёлыми ударами. Как ребенка, прижимаю к груди, выхожу из квартиры. Захар сопровождает до машины, придерживает дверь, пока я укладывают Женю на заднее сидение. Меня беспокоит, что она не открывает глаза, не приходит в себя, цепляется за возможность быть без сознания.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Приедет Натан, разберитесь. Мне скинь только имя и адрес проживания того, кто вошел в эту квартиру, — Захар кивает головой, я бы мог прям сейчас назвать все, что меня интересует, но лучше еще раз убедиться в своей правоте.

Едем в самую ближайшую больницу. В приемном покое нас не сразу принимают. Смотрят насторожено, тщательно проверяют документы. Вижу в глазах осуждение ко мне и жалость к девочке.

Не сомневаюсь, что все думают о том, что это я ее так разукрасил. Я их понимаю, зрелище не для слабонервных. Избитая девушка, на тело и лицо которой не взглянешь без слез, доставлена мужчиной неславянской внешности. Щетина сейчас делает меня ярким представителем отцовского народа, еще и глаза горят мстительным огнем."

"Женю забирают, куда-то увозят, я дергаюсь следом, но меня просят заполнить какие-то бумажки. Потом наступает бесконечное время ожидания.

Ненавижу ждать. Ненавижу это состояние подвешенности. Мечусь из угла в угол коридора с мрачным выражением лица, пугая не только персонал, но и пациентов, выползших из палат. Сажусь на кушетку, откидываю голову к стене и прикрываю глаза. По-прежнему стоит запрет на мысли о том, что я сделаю с Градовским, но некоторые все же проскальзывают. Больше всего мне нравится мысль, что его нужно кастрировать. На живую, без анестезии. Отрезать не только яйца, но и член.