Дурман

Карина рот захлопнула, правда, через секунду вновь заулыбалась и полезла к нему, делиться информацией. Она даже на Иру внимания не обращала, потому что с ранней юности искренне верила в то, что ни одна женщина не достойна её внимания, и уж точно ей не соперница. Присела на свободный стул, придвинулась к Алексею, и, не отпуская его взгляда, заговорила:

— Я вернулась месяц назад, точнее, папа сказал: приезжай. Ты же знаешь, какой у него характер, семь пятниц на неделе. То убирайся из Москвы, то немедленно домой… А ты сволочь, я ждала тебя на Крите больше недели.

Больше Алексей на Иру не смотрел, он смотрел на Каринку и думал: ну как можно быть такой болтливой дурой? Подойти к человеку в ресторане и выболтать всё, что в голове есть. Точнее, в голове-то ветер, а ещё воспоминание о том, что её кинули. Конечно, при Светке бы не подошла, а тут прибежала территорию метить. А она ещё к Ире повернулась и сказала:

— У него такая вилла на Крите, я бы там на всю жизнь осталась.

Ира смерила её взглядом, пытаясь найти в агрессивной красоте девушки хоть какой-то изъян. Заметила характерную горбинку на переносице, и решила удовлетвориться этим. Но руки ей не подала, и сдержанным тоном оповестила:"

"— А я журналист, беру у Алексея Андреевича интервью для журнала «Семейная жизнь».

Алексей только выдохнул в сторонку, а Карина вполне искренне ахнула.

— Правда? Знаете, у Лёшика хорошая жена, он всегда ею хвалится.

Ира перевела взгляд на Алексея, и тот проговорил приглушённо:

— Каринка, заткнись. Христом Богом тебя прошу.

— А что? Я правду говорю. — Она снова к нему повернулась и без стеснения вцепилась в его руку. — Кстати, твоя жена пригласила нас на ужин. Папа сказал. Я приду.

Он смотрел на неё с прищуром и больше всего на свете мечтал её убить. Расцепил её пальцы, снова глянул на Иру, сконфуженно.

— Иди, я занят. Ты тоже займись чем-нибудь.

Она из-за стола поднялась, но уточнила:

— Ты мне позвонишь?

Он тут же кивнул.

— Клянусь. — И добавил, когда она отошла: — Лет через пять.

Ира с невозмутимым видом вернулась к еде, но надолго её не хватило, и она не без злорадства заметила:

— А Штирлиц был на грани провала. Точнее, с треском провалился.

— Ира, это не то, что ты думаешь. — Сказал это и в досаде замолчал, даже поморщился.