Другая улица

Одна мысль: «Вот сейчас как хлопнусь с такой высоты, что и костей не соберешь, одно мокрое место останется».

Временами попадаю в дымы от пожарищ – танки горят, машины, еще что-то – слепну на миг, в ноздри гарь лезет. И чего только подо мной нет: танки, окопы, пушки палят с открытых огневых позиций, пехота перемещается… я же говорю, ад кромешный. Все внизу перемешалось: наши и немцы, танки и пехота, самолеты носятся на бреющем, слева от меня с диким визгом и пламенем пронеслась целая стая ракет от «катюш» – и на моих глазах накрыла немецкие танки.

Ну, думаю, если меня да в эту гущу…

Нет, понесло правее – над побоищем, над позициями, над пожарищами и дымами. И все выше поднимает, на добрый километр. Тут слева от меня – жуткий вой. Поворачиваю голову – прямо на меня несется истребитель с крестами на крыльях, поджарый такой, хищный «мессер». «Ну, – думаю, – и все, конец, он меня винтом в клочки по закоулочкам…»

И ведь немец меня видит! На всю жизнь запомнил его физиономию: рыжий, щекастый, с крестом на шее.

Уж не знаю, что он там сделал, что-то пошерудил с рычагами – и нырнул, пронесся подо мной. Оглянулся – все еще с выпученными глазами – и помчался дальше. Только моторной гарью от него шибануло да шатнуло ветром.

Лечу дальше. Уже вроде бы не поднимаюсь и не опускаюсь. Осталось одно равнодушие: это сколько же мне так лететь, пока хряпнусь с небес? В лепешку ведь…

Но чувствую, опускаюсь помаленьку. На какую-то равнину, где не видно ни наших, ни немцев, только справа что-то горит, а слева грохочет. Ниже, ниже. Вот и сапоги оземь ударились, не сильно и не больно, словно с крылечка спрыгнул, стою, опомниться не могу – колотун бьет…

И знаете что? Не стал я ломать голову, ни над чем думать, а быстренько определился по компасу и чесанул в прежнем направлении.

Артполк я нашел. И приказание передал, и ухитрился невредимым назад вернуться. Только об этом своем полете я тогда ни одной живой душе не рассказывал – кто бы поверил?

Уральские были

Моя госпитальная одиссея затянулась надолго. В январе в Восточной Пруссии в грудь прилетели два осколка. Тот, что угодил слева, оказался вовсе уж мелким пакостником: вспорол кожу и немного зацепил два ребра, даже без трещин.