Дрожь

Он прерывает поцелуй, садится на меня верхом и стягивает ее через голову. Я смотрю на его торс в тусклом свете. Тут совсем нет дико накачанных, непропорциональных мышц бодибилдеров, которых я вижу в спортзале. У него сильные, функциональные мышцы атлета. Даже сейчас, десять лет спустя.

Он глядит на меня, осматривающую его тело, сверху вниз, и его это забавляет.

Я провожу пальцами по его упругой, гладкой коже, по бугоркам и впадинкам. И шрамам. Он красив.

– Можно? – Кертис протягивает руку к низу моей термофутболки.

– Да.

Он снимает ее. Мои соски твердеют на холоде (воздух здесь холодный), а когда Кертис касается их кончиками пальцев, они твердеют еще сильнее. Внезапно он убирает руку и распрямляет спину, сидя надо мной, его плечи поднимаются и опускаются.

Что случилось?

– Мне нужно кое-что сказать тебе, Милла. – Его бедра сжимают мои бока. – Я уже пытался сказать тебе это в раздевалке.

О, проклятье! Я думаю, что знаю, что он собирается мне сказать. Но какой смысл? Если все, что он говорил раньше, не было ложью.

Его голубые глаза смотрят на меня сверху вниз, смотрят с опасением и вроде бы предчувствуя недоброе.

– До того, как я тебе это скажу, я хочу, чтобы ты знала: мне очень жаль, что я это сделал.

Так он может говорить только об одном деле. Ничего другого он не может иметь в виду. У меня в голове мелькают образы. Его большие руки сжимаются на горле его сестры. Или он убивает ее одним из больших кухонных ножей. Или толкает ее с высокого обрыва. Или…

Кертис бросает взгляд через плечо на дверь.

– Только не говори им, ладно?

У него какой-то дикий взгляд. Что он собирается со мной сделать после своего признания? Он расправится со мной так же, как расправился с ней? Там, на льду?

Я сталкиваю его с себя.

Кертис идет за мной, а потом не дает открыть дверь.

– Милла!

– Выпусти меня.

– Пожалуйста.

Я слышу отчаяние у него в голосе. Его сестра умела находить самые болезненные точки у нас у всех.