Дочь предателя. Баллада Пепла и Льда

Кадет Фридман оказался броневиком, теперь его кожу невозможно пробить или прокусить, а кадет Дженсен научился видеть ближайшее будущее — всего несколько секунд, но такой дар отлично помогал в бою.

А потом началось то, о чем еще раньше рассказывал Тайлер: к Фридману, Дженсену и Медее потянулись очереди из первогодков, желающих пожать им руки. Пожимать руку Листори или Винклеру желающих не нашлось.

— Ну что, близко там мой дар? — выспрашивал Лесли у Меди, когда она брезгливо, одними кончиками пальцев, держала его ладонь.

— Ничего не чувствую, — сказала она и вытерла руку о штанину. — Думаешь, если ты меня по три раза на дню будешь спрашивать — дар пробудится быстрее?

— Да что ж такое! — проворчал Лейс. — Ну хоть дороги увидел, и то хорошо…

— Дейрон, а тебе не интересно, что там с твоим даром? — окликнула меня Медь.

Я стояла у стены, листала конспект и не участвовала в общем веселье. Зачем? Я и так все про себя знаю. Мой проклятый дар был со мной, знать бы еще, какой именно и как с ним управляться…

— Не интересно, — отрезала я.

— Наверное, обидно превратиться из опасной штучки Дейрон в теневушку? — усмехнулась Медея.

Так называли кадетов, у которых дар не пробуждался до второго курса. На практикумах они становились балластом для своей команды. Их нераскрытый дар был тенью. Моя бедная мама так и осталась теневушкой… Правда, для отца это не имело никакого значения.

— Отвали, Медь!

— Теневу-ушка, — издевательски протянула Медея.

— Медея, проверь меня, — оборвала ее Мейви, протягивая узкую ладошку. За ее спиной возвышался Миромир.

— Как там Вернон? — спросил он. — Завтра выходит?

Миромиру не понаслышке известны условия в карцере, возможно, он единственный сочувствовал Колояру.

— Ага, — небрежно бросила Медь. Кажется, ее не особо заботило состояние дружка.

«Уже четыре дня прошло?» — мимолетно удивилась я.

Время летело. Князь Лэггер уехал из Академии двенадцать дней назад. Я не могла не думать о противоядии.

Когда он отравил меня «сладкой смертью», я боялась по вечерам ложиться в постель. Что, если утром уже не проснусь? Однако обычная дремота не имела ничего общего с тем сонным оцепенением. Засыпая, я обдумывала события дня, ворочалась с боку на бок, комкала подушку — яд никак себя не проявлял, и постепенно я привыкла.