Дочь друга. Ненужные чувства (СИ)

Не может находиться в женском туалете, но когда он делает еще шаг, сомнений в том, что он не иллюзия, не остается.

Резко обернувшись, вдавливаюсь поясницей в раковину. Не могу поверить. И не хочу в это верить. Хочу закрыть глаза, а когда открою их — увидеть пустое помещение с несколькими кабинками. Я даже зажмуриваюсь, но Кирилл по-прежнему стоит передо мной.

Невероятно красивый. Те несколько месяцев в тюрьме ему никак не навредили, только закалили. По крайней мере, мне кажется, он стал шире в и так широких плечах.

А еще его взгляд… изменился. Стал словно жестче. Но это ровно до тех пор, пока он не “сползает” к моему животу. После все кардинально меняется. Я вижу во взгляде шок, смятение, неверие."

"— Ты беременна, — выдыхает так, словно я не приходила к нему в СИЗО и не рассказывала о беременности, не показывала тест и не ждала какого-то более вразумительного ответа, а не “и что?”

— Беременность, знаешь ли, не рассасывается, — говорю с раздражением и, схватив свою сумочку с раковины, собираюсь уйти.

Во мне клокочет обида. Она большими комками скапливается в горле и разрастается до таких размеров, что становится невозможно дышать.

— Подожди, Кать… Я не знал.

Преграждает мне путь, прикасается к плечам.

— Я тебе говорила.

— Говорила, но потом приходил твой отец и сказал, что ты сделала аборт. Я не знал, Катя. Даже предположить не мог, что Дима сказал неправду.

— Ты врешь, — отбиваю тут же его слова. — Даже слышать об этом не хочу. Ты зачем пришел, Кирилл? Ты сказал мне, что ребенок тебе не нужен, и я ушла.

Зачем пришел сейчас? У меня… хорошо все. Я замуж выхожу, ясно? Твое появление здесь… лишнее.

— Замуж? — переспрашивает. — Ты говоришь правду? Правду, Кать?

— А что? — задираю голову. — Думаешь, с ребенком чужим никому не нужна?

— Нет, конечно, нет, но я забыть тебя не могу. Не выходишь ты у меня из головы.

— Поздновато для признаний, ты так не считаешь? — бросаю раздраженно и в который раз собираюсь уйти.

Злюсь очень сильно.

Как он мог, господи? Как мог меня бросить, а потом заявиться и обвинить моего папу во лжи? И сказать еще, что скучал! Когда скучают, не бросают, не уходят и не терроризируют равнодушием. Когда скучают, приезжают, говорят об этом, не переставая, и просят прощения за ошибку. Прошло столько месяцев, во время которых он обо мне не думал, не вспоминал, не звонил и даже не спрашивал, как я.

— Катя, послушай, — пытается меня удержать. — Я действительно не знал.