Добыча хищника (СИ)

Если бы Тайгет Касар был человеком, я бы заподозрила его в излишней театральности, ибо он не стал скрывать того, как его рассмешило мое предложение. Конечно, он мог забрать мои четки без разрешения. Покойникам они, вообще, без надобности, но…

– Говоря «десять ночей с тобой», что ты имеешь в виду, Эля? – невинно поинтересовался чужак.

Он привязался к словам, за которыми, клянусь, не крылось ничего дурного. Я покраснела – мой организм, наверно, устроил настоящий фейерверк гормонов.

Взгляд чужака наполнился тягучим горячим золотом.

– Ты знаешь историю о персидском царе и его жене Шахерезаде? – спросила я.

Чужак задумчиво склонил голову, разглядывая мое лицо. На его губах вновь появилась усмешка, а глубокая морщинка между его бровями разгладилась.

– Расскажи мне, Эля, – его голос звучал низким дразнящим призывом.

Сложно удержать мысль, когда в солнечном сплетении зарождаются горячие волны запретного влечения.

– Он хотел убить ее, считая вероломной, – начала я, пытаясь справиться с неловкостью. – Но девушка каждую ночь развлекала его новой сказкой, чтобы отсрочить приговор. Ей удалось заинтересовать царя так, что прошла тысяча и одна ночь, прежде чем она попросила его отменить казнь.

– Прозрачно, – усмехнулся чужак. – Но примитивной человеческой девочке нечем меня заинтересовать.

Это был щелчок по носу, который резво спустил меня с небес на землю.

– Твое самомнение видно даже из космоса, – обиженно отвернулась я.

Горячие твердые пальцы вновь развернули мое лицо, а затем и вздернули подбородок, заставляя меня застыть с широко распахнутыми глазами.

Тайгет Касар, сворачивающий шеи здоровенным мужикам, мог убить меня движением мизинца.

Между нами вклинились красноватые лучи утреннего солнца – я не смела дышать.

Ребром ладони чужак скользнул по моей шее к вороту куртки – наконец, я судорожно вдохнула, вернее, втянула воздух сквозь приоткрытые губы.

– Ты готова, Эля?

Очень смешно.

Тяжело забило сердце, а по позвоночнику пробежал холодок.

Чужак потянул за замок на молнии, наслаждаясь видом моего растерянного лица.

– Мне страшно, – призналась ему.

И, тем не менее, это ничуть его не растрогало. Если только в совершенно ином смысле.