До пепла...

А эти были не просто «тяжелыми» и чисто мужскими, но и на ее памяти такие сигареты курил лишь один из знакомых Тоне мужчин.

Чьи пальцы, собственно, и держали пачку.

Да, гадство! Она и пальцы его до малейшей черточки знала!

Ненавидела себя за это, но и ничего поделать с собой не могла! Со своей памятью, из которой выжечь не выходило картинки, как эти самые руки ласкают ее тело, сжимая грудь с такой жадность, словно ему не доводилось годами женщину обнимать; как растирают шею, плечи… и как они дергают на себя ее бедра, прижимая Тоню к мощному, горячему, охренительно возбужденному телу Дамира, вдавливая свой каменный член в ее ягодицы.

— Я никого не целую, птичка, — он с насмешкой.

— Меня без поцелуя даже пальцем не тронешь, — она с вызовом, — надо же проверить, что мне тебя, вообще, касаться понравится, а не вывернет сходу…

— Этим пальцем не трону? — перед глазами его указательный палец.

Оттолкнула.

А ему все же пришлось учиться тому, чего раньше не делал…

И сейчас моментально пульс зачастил, а во рту увлажнилось от одних воспоминаний о том, что у них было.

И не только во рту влажно стало, черт!

Зато губы пересохли в миг. И ее долбаное красноречие куда-то пропало. Но от предложенной сигареты не отказалась. Горечь никотина сейчас была нужна сильнее, чем за весь гребанный день! Молча вытащила дрожащими пальцами одну.

Дамир тем временем также молча щелкнул зажигалкой, помогая ей прикурить. Вытянул и себе сигарету губами из пачки.

Антонина затянулась, отвернулась вновь к виду города. И… будь он проклят! Провалилась, утонула в этом глотке горького терпкого дыма!

Его губы вспомнила на вкус, с привкусом этих самых сигарет, когда на ее рот алчно нападает, то ли легкие Тони дымом наполнить пытаясь, то ли ее досуха нуждаясь выпить, так, что аж трясет мужчину.