Дни нашей жизни

— Да он постоянно ко всем лез! Он Антона с первого класса изводит! Он — сволочь.

Я упрямо возразил:

— Он не сволочь.

— Сволочь!

— Он не совсем плохой.

— Как это?

— Совсем плохих людей не существует

— О, может, и Чикатило был не совсем плохой человек?

Я снова поморщился:

— Чикатило был не человек. Он маньяк. Я с тобой о людях говорю, а не о маньяках.

— В классе никто тебя не осуждает. Все понимают, один ты против самого себя.

— Они дураки.

— За тебя даже Костя. Он что, тоже дурак?

— То, что Костя математику знает, не значит, что он не дурак…

Я поднял голову и начал разглядывать Лену, как будто впервые увидел её по-настоящему.

— Какая ты…

— Какая?

— Я думал, что никого нет лучше тебя. А ты… за жестокость.

До сих пор я был апатичен и погружён в себя, но это осознание меня немного оживило.

Лена сказала:

— Я не передумаю. Жаль, что у тебя отобрали молоток.

Меня снова передёрнуло:

— Кошмар.

Но она уже начала злиться:

— Я думала, ты храбрый, а сейчас вижу какого-то размазню! Вот это кошмар!

Я сказал тихо:

— Иди домой.

Она вскочила. Резко повернулась, пошла к двери. У дверей притормозила — ждала, что я окликну. Но я не стал.

Когда она ушла, мне почему-то захотелось поговорить со Львом.

Он сидел в зале и, похоже, как и я, смотрел в одну точку. Я приблизился. Тогда он перевёл взгляд на меня, но ничего не сказал. Я тоже молчал. Когда наши глаза встретились, что-то изменилось в его лице, будто он стал взволнованнее.

"— Что с тобой, Мики? — тихо спросил он.

Справа от нас висело большое зеркало, и я посмотрел на себя: взъерошенного, растрёпанного, в следах крови на одежде и лице (видимо, размазал с рук). Вообще-то от вида крови меня обычно тошнит. Но тогда не тошнило. Я смотрел будто не на себя, будто кто-то другой стоял в зеркале, и мысленно вторил: «Это не может быть правдой».

А если это правда, то как дальше жить?

И я расплакался, упёршись лбом Льву в грудь и оставив следы от слёз на его белой рубашке. Но я был рад тому, что плачу. Это были слёзы, приносящие облегчение, как раскаяние, как искупление.